ГОРНАЯ БРИГАДА

Горы — это полная задница. Все, что нужно для жизни — тащишь на себе. Нужна еда — и ты набиваешь вещмешок сухпаем на пять суток, выкидывая все лишнее. Нужны боеприпасы — и цинк патронов и пол-ящика гранат ты рассовываешь по всем карманам, в подсумки, вешаешь на ремень. При ходьбе они ужасно мешают, натирают пах, бедра, давят на шею... Свой АГС — станковый гранатомет — ты взваливаешь на правое плечо, а АГС раненого Андрюхи Воложанина — на левое. Две ленты с гранатами вешаешь крест-накрест на грудь, как матрос Железняк в кино про революцию. А в свободную руку, если такая останется, берешь еще и "улитку" — коробку для ленты. Плюс палатка, колья, топоры... Плюс вещи, необходимые лично тебе: автомат, бушлат, одеяло... Всего получается килограммов семьдесят. И, когда делаешь первый шаг в гору, понимаешь, что наверх ты не залезешь ни за что, даже если тебя расстреляют. Но потом ты делаешь второй, третий шаг и начинаешь карабкаться, ползти, поскальзываться, падать, снова лезть, зубами и кишками цепляясь за кустики и веточки.

Рядом ползет противотанковый взвод. Им хуже: ПТУРы (противотанковые управляемые ракеты) весят по 42 килограмма. И толстый Андрюха плачет: "Командир, ну давай бросим хоть один, ну давай, а?" А командир, лейтенант-срочник, тоже со слезами на глазах отвечает: "Ну зачем мы там нужны без ПТУРов? Там наша пехота умирает".

А потом мы меняли парней из Буйнакской горно-штурмовой бригады. Они жили в сакле пастуха — маленькой глиняной мазанке. Нам после шикарных квартир Грозного с кожаными диванами и зеркалами на потолках этот сарай казался убогим. Для них же это было первое настоящее жилье после долгих ночевок в крысиных норах и ямах. Семь месяцев, изо дня в день, они лазали по горам, выбивая при этом "чехов" (чеченских боевиков) с вершин, ночуя там, где упал. Бородатые, немытые, в засаленных танкистских бушлатах, озверевшие, ненавидящие все и вся. Они смотрели зло; наш приход означал конец их маленького счастья — надо покидать свой "дворец" и снова идти в горы.

АРГУН-РЕКА

Первого сентября мой взвод перекинули под Шатой. Нашей задачей было держать мост через реку Аргун. Вода воняла тухлыми яйцами, но мы пили ее, успокаивая себя тем, что сероводород полезен для почек. По утрам мы спускались к Аргун-реке, как курортники — с обнаженными торсами и цветастыми "трофейными" полотенцами через плечо. А потом по Аргун-реке поплыли трупы. Вверх по течению в реку упали две машины с уходившими боевиками. Первым проплыл пленный десантник — мы его выловили, за ним приехало начальство и увезло.

На следующее утро, проснувшись, я подошел к бачку с водой. Я уже сделал первый глоток, как до меня дошло — вода-то с мертвечиной, поэтому и бачок полный. Я сплюнул, поставил кружку. Тогда сидевший рядом Аркаша-снайпер посмотрел на меня, встал, взял кружку, зачерпнул воды, выпил ее и протянул кружку мне:

— На, пей, чего ты...

И мы продолжили пить ее, эту мертвую серную воду, но уже не успокаивали себя отговорками, что она полезна для почек.

"ЧЕХИ"

Вернувшись с "фишки" (наблюдательный пост), Шишигин растолкал меня:

— Второй этаж, первое окно справа?

— Да. Тоже видел?

— Видел. — Он выжидающе посмотрел на меня. — Это "чехи".

"Чехов" мы засекли по зеленоватому отсвету в окне. Наша и чеченская "фишки" находились в соседних домах. Они наблюдали за нами в прибор ночного видения, мы же отслеживали их по хрусту стекла под их ногами.

Ни они, ни мы не стреляли. Тактика "чехов": до рассвета они вели наблюдение, после чего стреляли раз или два из гранатомета и уходили. Мы же не могли их шугануть, потому что роскошная квартира с огромной кроватью, периной и теплыми одеялами, которую мы выбрали вопреки всем правилам безопасности, позарившись на комфорт, была мышеловкой. В случае боя нам хватило бы одной гранаты в форточку. Поэтому нам не оставалось ничего другого, как ждать — будут они стрелять или нет, и если будут, то куда — в комнату, где спят четверо, или в балкон, где на "фишке" постоянно находился один из нас. Русская рулетка, крупье в которой был чеченский снайпер.

Они так и не выстрелили. Утром, когда окончательно рассвело, наше любопытство погнало нас с Шишигиным туда. В пыли отчетливо отпечатались два следа — армейских ботинок и кроссовок. "Армейский ботинок" — снайпер — все время сидел у окна и пас нашу квартиру. А не выстрелили они потому, что у них отказала "муха". Брошенная, она так и валялась на кухне. Наш русский брак, допущенный Ваней-слесарем при сборке гранатомета, спас наши жизни.

"ЧЕХИ"-2

Я только успел снять сапоги, когда раздался выстрел. Вскакиваю, хватаю автомат и бегу к выходу из комнаты, моля Бога, чтобы не прошили через дверь. Тишина. И вдруг сдавленный голос Шишигина:

— Пацаны, ну подорвитесь кто-нибудь.

— Сейчас, Ваня, сейчас...

Перед тем как открыть дверь, несколько раз глубоко вдыхаю, как перед прыжком в ледяную воду. Потом резко распахиваю ногой дверь, перекатываюсь в соседнюю комнату. Никого, пусто.

— Ваня, ты где?

— Да здесь я, здесь! — Бледный Шишигин вываливается из туалета, на ходу застегивая штаны, выдыхает сипло, на одном дыхании: — "Чехи".

— Ебт, гранату бы кинул! — Я злюсь на него, потому что теперь надо идти вниз, где "чехи", и страх холодит желудок.

— Я на очке сидел, — повторяет Шишигин и смотрит на меня затравленно, как побитая собака.

Медленно, как можно тише, чтобы не хрустнуло стекло под ногой, выходим в коридор. Каждый шаг — вечность. Жестами показываю Шишигину встать на противоположную сторону площадки и держать лестничный пролет внизу. Он перебегает, вскидывает автомат, кричит шепотом:

— Паш, не ходи!

Пока осторожно, держа на прицеле пролет, иду к лестнице, в голове только эта мысль: "Паш, не ходи". "Паш, не ходи", — уговариваю я себя и делаю шаг на первую ступеньку. "Не ходи!" — медленно-медленно перешагиваю через растяжку. Угол. Часто-часто дышу, виски ломит, очень страшно. "Не ходи! Не ходи! Не..." Резко врываюсь в квартиру, выбиваю дверь в комнату — пусто, на кухню — пусто, бегом возвращаюсь, кидаю гранату в раскрытую пасть квартиры напротив, с ходу падаю, жду криков, стона, стрельбы в упор...

Взрыв. Тихо. Никого. Ушли...

Сажусь на корточки, достаю фляжку. Жадно делаю несколько глотков. Я страшно устал.

ЯКОВЛЕВ

Яковлев свалил под вечер.

Он был не первым, кто ушел. Недели за две до него двое солдат с "восьмерки", захватив с собой ПКМ, дернули домой. Пропажа пулемета в батальоне — дело серьезное, и комбат сутками мотался по полям. Но те двое сами пришли к ним на блокпост и попросили еды.

Яковлева никто не искал. Шел очередной штурм, второй батальон третий день безуспешно брал больницу, неся большие потери, а мы топтались на первой линии домов частного сектора, не в силах продвинуться дальше. Штурм захлебывался, и было не до Яковлева. Его занесли в списки самовольно оставивших часть, автомат списали на боевые потери и замяли это дело.

Нашли омоновцы, через два дня. Зачищая подвал одного из коттеджей, они наткнулись на изуродованное тело. Это был Яковлев. "Чехи" вскрыли его, как консервную банку, достали кишечник и удушили его, еще живого, собственными кишками. На аккуратно побеленной стене, под которой он лежал, они написали его кровью "Аллах акбар", а на ноги надели белые носки — белых тапочек у них не нашлось.

КОРОВА

Корова эта досталась нам в наследство от Буйнакской бригады, которую мы меняли в горах. Тощая до невозможности, она напоминала узников фашистских концлагерей: сутки напролет лежала, даже не зализывая раненное осколком плечо.

Дня через три, когда корова уже могла ходить, Андрюха надоил с нее кружку молока. И хотя молоко было без капли жира, невкусным, мы выпили его как божественный нектар. Пили по очереди — каждому по глотку — и радовались за корову.

А на следующий день у коровы пошла носом кровь. Она умирала, и мы, не глядя ей в глаза, повели ее в овраг добивать. Она шла еле-еле, слабые ноги подгибались, и мы материли ее за то, что она затягивает расстрел.

Одегов подвел ее к краю оврага, развернул и как-то торопливо, плохо прицелившись, выстрелил. Пуля пробила носовую перегородку — корова пошатнулась, посмотрела на нас, поняла, что мы ее убиваем, и покорно опустила голову.

Одегов, прицеливавшийся для второго выстрела, вдруг опустил автомат, развернулся и быстро пошел вверх по склону. Тогда я догнал его, взял автомат и, вернувшись, в упор выстрелил корове между ушей. Ее глаза дернулись вверх, провожая взглядом убившую ее пулю, закатились, и она сползла по склону оврага.

Потом я дернул Одегова за рукав.

— Это всего лишь корова.

— Да.

— Пойдем.

— Да.

В МОЗДОК

Дожди шли уже неделю. Мокрым было все, от спальных мешков до портянок. Мы постоянно мерзли. Нашу землянку все время заливало. Возвращаясь из караула, мы ложились в ледяную хлюпающую жижу и спали всю ночь в одной позе — на спине, стараясь, чтобы нос и рот постоянно были выше уровня воды.

Мы стали опускаться. Неделю не мытые руки растрескались и постоянно кровоточили, превратившись от холода в сплошную экзему. Мы перестали умываться, чистить зубы, бриться. Мы уже неделю не грелись у костра — сырой тростник не горел, а дров в степи достать было негде. И мы стали звереть. Холод, сырость, грязь вытравили из нас все чувства, кроме ненависти, и мы ненавидели все на свете, включая самих себя. Ссоры между нами вспыхивали из-за любого пустяка и мгновенно достигали высшей точки накала.

И когда я уже почти окончательно превратился в животное, меня вдруг вызвал ротный:

— Собирайся. Завтра с колонной поедешь в Моздок — домой!

Эти слова сразу отделили меня от остальных. Они оставались здесь, в дожде, а мои мучения кончились, я уезжал к маме в теплое, сухое, чистое. И меня уже больше ничто не волновало из жизни моего взвода — из их жизни. Единственное, о чем я думал, была услышанная от кого-то фраза, что после короткого перемирия колонны опять начали обстреливать. И стоя свою последнюю ночь в карауле, и глотая утром безвкусный молочный суп, и обещая Андрюхе, что мы обязательно встретимся на гражданке, я думал только об этом — что колонны опять начали обстреливать.

Павел Бородатов, заместитель председателя карельского Союза участников боевых действий в Чеченской республике