Этот материал в «Рыбинскую среду» пришел издалека. Его автор – журналистка одного из крупных поволжских городов, с которой наших авторов связывает давнее – со студенческой скамьи - сотрудничество. Почему мы его помещаем? Потому что в нем откровенно сказано о том, в чем и себе-то признаться может далеко не всякий наш коллега. Да и дело не только в президенте, хорошем или плохом, а в профессии и в человеческих качествах журналиста, в масштабе личности того и другого, короля и шута, президента и журналиста.
На родине автора, да и поблизости от ее окраин этот текст не мог быть опубликован в принципе. Почему – вы сразу поймете. И она отправила его нам. «Может быть, у вас можно его поместить?» - без всякой надежды спросила она…

Слышу голос:
- Вот он я! Девочки, журналистки, налетай! Смотрите, какой я – открытый, доступный… Где вы? Я хочу дать интервью! Смотрите, я здесь!
Думаю – кто там орет над ухом?
Оборачиваюсь – наш президент.
Отбился от охраны… Нет, вон телохранитель продирается в толпе.
Народ высыпал из цехов – сине-оранжевые спецовки слились в общее море, краски колышутся на ветру. Сейчас будет большой парад! Мы показываем гостям возможности наших машин. Президент любит, чтоб его встречали, как дорогого гостя. Он возбужден всеобщим вниманием. Узнал меня, что ли?..
* * *
…Город проголосовал против него – несмотря на все его потуги. Накануне выборов всех журналистов, даже из многотиражек, вызывали в президентскую администрацию, и там его соратница, правительственная дама, стриженая почти под нуль, рубила воздух перед нашими носами – все мы должны объединиться, чтобы не случилась катастрофа! Я глядела на нее и думала: «Ну, ладно – ты. Новый президент не возьмет тебя к себе. А для всех остальных здесь – какая в этом будет катастрофа?»
Я наблюдала происходящее как бы со стороны, в то время как все вокруг меня, блестя глазами, поддакивали ей, и потом правительственная дама выбрала нашу газету в качестве примера тому, как работать нельзя. Ух, как я желала ему поражения на выборах!
Но он остался на следующий срок за счет сельских районов. Туда он, вроде, провел газ. С деревенских собирали деньги на газификацию – для многих это были совершенно фантастические суммы. Но теперь в деревнях не надо думать о дровах. Об этом до сих пор трубят республиканские газеты. Хотя кто еще не знает, что президент родом из деревни, и он организовал газификацию в память о маме. Мама у него работала в колхозе, у нее было пять детей, и он – самый младшенький, любимый, всеми способами пытается теперь увековечить память о маме. Газификация деревень – только один из многих способов.
Однажды президенту приснился сон. Так, по крайней мере, гласит легенда. Ему приснилось: его мама стоит на берегу нашей реки, и почему-то в национальном костюме, в полном убранстве, красивая, молодая. И тут же, в этом сне, он понял, что мама и после смерти остается с ним, чтобы поддерживать его во всех начинаниях.
Проснувшись, президент стал думать о материнстве вообще, о том, что никто не станет любить человека так, как любила мама, и о том, что его древний народ всегда чтил женщин-матерей, дарительниц жизни. Это отражено во множестве старых легенд.
Так, поразмыслив, президент решил построить памятник своей маме. Но одновременно это должен был быть памятник материнству вообще. Огромная пустая внутри женщина в национальном костюме заранее получила имя «Мать-покровительница» - еще до того, как некий местный художник представил очередной эскиз, понравившийся, наконец, президенту, а газеты начали трубить славу тем предприятиям, персонал которых раньше всех догадался отдать в фонд грандиозной стройки свой дневной заработок.
По городу, между тем, гуляли слухи – то на одном, то на другом заводе рабочие, не просившие никого урезать им зарплату, обращались в суд. Поэтому наш генеральный директор решил сделать сдачу денег добровольной. Он приказал объявить всем, что они могут подписать на выбор две вещи: либо просьбу принять пожертвования на строительство памятника, либо заявление об уходе. Все выбрали пожертвования. В чем и расписались, само собой. И над городом в рекордные сроки поднялась раскинувшая руки полая внутри бронированная женщина в национальном костюме. Мать-покровительница стала завершающим штрихом в оформлении набережной над нашим заливом, бывшим когда-то, как говорят, просто огромной лужей. Грязная лужа накрыла чуть ли не полгорода после того, как здесь неподалеку на Большой Реке построили ГЭС.
При новом президенте лужу упаковали в асфальт, бетон и даже мрамор, навесили мосты, по центру смонтировали фонтаны. Эскиз одного фонтана на досуге нарисовал сам президент – о чем, конечно, сразу раструбили местные газеты. Талантливый человек талантлив во всем. Ладно, он еще не поет. А то был бы прямо как император Нерон. И всех бы заставляли его слушать!
Спасибо, что ты не поешь, мой президент!
И спасибо за наш прекрасный город! Он в самом деле становится все краше. Трущобы, засыпушки, фанерные дома надежно спрятаны от посторонних глаз, никто из наших высоких гостей их не увидит. Разве что на фотографии в единственной оппозиционной газете, печатающейся, конечно, за границей – в соседней области – и распространявшейся здесь чуть ли не подпольно.
Одно время я там работала, в этой газете, почти без зарплаты, причем редакторша все время ставила мне в пример каких-то людей, которые готовы писать нам совершенно даром, лишь бы довести до жителей республики все свои мысли о том, как плохо мы на самом деле живем.
Мне не хотелось жить, ненавидя кого-то изо дня в день и растить детей в нищете и ненависти ко всем, кто живет хоть чуточку богаче. И потому вскоре я ушла на более высокую зарплату – сюда, на завод. На старом месте моей темой были беспризорники, детские дома, брошенные старики, а дополнительно я вела женскую страницу, и молодежную страницу, и что-то еще, вдобавок, эта газета печатала мои рассказы. Про любовь. И каждый раз само собой оказывалось, что все, что я пишу, - это уже политика. Даже статьи о моде, ведь в них говорилось, как сделать что-нибудь эффектное, когда у тебя совсем нет денег!
Поэтому я думаю, что и сама вложила свою лепту в то, что город проголосовал против президента. Правда, какая разница, он ведь все равно прошел на новый срок. И в городах полетели головы и главы…
…Президент хочет войти в историю. Историю люди будут изучать по старым газетам – и по нашей в том числе. Вон сколько истрепанных подшивок лежит-пылится у нас в редакции. Сто раз уже мне приходилось описывать в этой газете все его заслуги перед нашим заводом. Чем чаще вспоминаешь про его заслуги, тем лучше для всех нас. Ведь мы посылаем каждый номер и в его администрацию. А президент хочет, чтоб его ценили. И каждый раз, когда я пишу о его заслугах, и меня уже ведет, ведет по накатанной дорожке (это только сначала трудно начинать) – я думаю вдруг – а может, это все правда? Как знать, быть может, он в самом деле много делает для всех людей. У него, может быть, ночью голова болит от мыслей, что будет с таким огромным предприятием, вдруг ставшим как-то резко никому не нужным. Что будет со всеми теми, кто другой работы себе не найдет?
Он окружает себя теми людьми, кто помогает ему держаться. Теми, для кого, если он не пройдет на следующий срок, - то все, считай, конец карьере. Истолковав каким-то хитрым образом законы, он обеспечил себе президентство на третий срок, и после выборов не забыл наказать тех, кто не смог обеспечить ему в своих городах должный процент голосов.
У него было столько задумок. Он столько всего начал делать. Он не хотел останавливаться на полпути. Он мыслит в государственных масштабах. Он хочет, как лучше. Особенно для села. Он рос в селе, учился в сельской школе. В такой, где в классах может быть по два-три человека, и учителям поэтому приходится работать с несколькими классами одновременно. Или в такой, где классы как классы, и вообще все почти как в городе, но зато в нее приходится ходить пешком несколько километров – полем, лесом, - без разницы, в любую погоду, пылить, или месить грязь, или с трудом вытаскивать ноги из снега. Став взрослым, он решил все изменить. Маленькие сельские школы позакрывались, детей перевели в большие. А чтобы им не ходить слишком далеко, были закуплены школьные автобусы – желтенькие такие, яркие, с национальными узорами. Их видно на дороге издалека.
Сельские школы одна за другой стали получать компьютеры – гораздо раньше, чем большинство городских школ. Детей, быть может, ни разу не бывавших в городе, учат ориентироваться во всемирной паутине. Взрослых тоже. В каждом райцентре, на центральной почте, есть выход в Интернет. Правда, сайты загружаются по полчаса, а деньги с тебя берут за время – это я точно знаю. Как-то гостила у деревенских родственников своей крестной, и мы с сыном ездили в райцентр посмотреть мою почту на Рамблере.
…Мы помещали его фото, где он улыбался – его имиджмейкеры, видать, внушили ему, что окружающие относятся к нам так, как мы относимся к себе, и надо первым делом возлюбить себя всем сердцем. И в его улыбке светилась бесконечная любовь к себе. Женщины, работавшие со мной, сами улыбались редко. Они даже не пытались никогда выглядеть счастливыми. Держать улыбку. Мне казалось, они вообще не пробовали делать в своей жизни то, что хотят. Хотя они все говорили себе, что хотят работать в оппозиционной прессе и писать правду, правду, ничего кроме правды, и говорить власти все, что думаешь, в лицо. Как шут при короле, наверно. Только вряд ли кто-то из них, поступая на журфак МГУ, мечтал работать в маленькой газетке, пусть даже и оппозиционной, а не о путешествиях по всему миру и встречах с самыми необычными, самыми значительными людьми…
…Должно быть, дело в том, что я довольно часто делаю то, что хочу. Мне нравится решать школьные задачки. Мне по большому счету нравится, как дети канючат: «Мам, ну нарисуй…» А после наши картинки висят на школьной выставке. Я наслаждаюсь спокойствием. Тем, что мы вместе. Тем, что мы по вечерам читаем вслух, что я могу их всех обнять. Что я могу делать то, что хочу.
Мои рассказы – это тоже то, что я хочу.
Президент, кстати, читал мои рассказы. Ему не понравилось. Там ведь ни слова о родной республике. Действие любого из них могло бы происходить абсолютно в любом провинциальном городе. А писатели – это государственные люди. Они должны писать о переменах, происходящих в нашей республике. Произведения должны иметь общественную значимость, так он сказал. Вы только оглянитесь вокруг!
И дальше он стал рассказывать, что изменилось за годы его президентства. Во сколько деревень провели газ и сколько школ открыли. И что еще такого построили в нашей республике. Например, здесь построили перинатальный центр. Кто не знает, это – вроде роддома, только там все – супер… И тут мне отчего-то стало его жаль.
Я вдруг подумала: не знаешь ты, как у тебя в республике женщины детей рожают.
Ты тратишь деньги на грандиозные проекты - и у тебя ничего не остается на доплату акушеркам, получающим копейки. А если б ты и смог повысить им зарплату – толку-то. Они привыкли относиться к мамочкам, точно к скотине, к беременным коровам, или как называются такие коровы. Все преступление этих женщин – в том, что они собрались произвести на свет детенышей. А это уже биология. Природа. Натурализм. И ты лежишь в этом кромешном животном крике, как в гестапо (их что, не учат, как дышать?). А после вдруг оказывается, что орать нужно, и как можно громче. Иначе никто не подойдет, когда ты чувствуешь, что твой ребенок вот-вот появится на свет.
И, видя, что никто не реагирует на мои призывы, я уже ору во все горло – матом. Мат хорош, когда другие слова уже не помогают.
Передо мной, наконец, возникает женщина в белом халате, чтоб сказать:
- У нас тут матом не ругаются.
Лениво она осматривает меня, лениво поворачивается к двери:
- Галь! В родзал не успеваем, иди сюда. Роды принимать будем.
Галя не слышит ее в общем крике. А женщине обидно.
- Галь, а Галь? Ну чо, я одна буду?
И, поворачиваясь ко мне:
- Чего ревешь? У тебя все равно недоношенный. Он тебе нужен такой?
Ты что, мой президент, куда-то денешь всех этих людей и наймешь вместо них каких-то новеньких, хороших?
Он говорит, что добивался возможности построить перинатальный центр из любви к родному народу. Во мне велика потребность в любви, говорит он. И я хочу, чтобы все, что вы делали, вы делали бы только от любви, дорогие писатели (ага, президент вернулся к писателям). У меня мурашки по коже. Он выглядит совершенно беззащитным. Он искренен – разве можно быть таким искренним перед полным залом?
И все-таки он путает любовь и лесть. В одном мультфильме маленькая девочка ходит по лесу и поет белкам и зайчикам: «Кто похвалит меня лучше всех, тот получит большую конфету». Республиканские газеты соревнуются, кто лучше похвалит президента. Он говорит, что еще никто не описал его деяния с душой. Как так? Тебе все мало? Почему ты так любишь лесть, мой президент? Мужчины любят лесть. Им надо, чтобы их хвалили. Чтобы закрывали глаза на их ошибки. Чтобы никаких упреков. В идеале – чтобы все упреки можно было взять и запретить. Закрыть оппозиционные газеты… Прийти во власть – что может быть лучше для мужчины? Президент – самая мужская профессия. Она позволяет, наконец, делать, что хочешь. Быть собой – таким, какой ты есть.
А какая женская профессия позволила бы мне делать то, что я хочу? Какая из профессий – самая женская? Конечно, не редактор многотиражки. И не чиновник из правительства Республики. Разве уютно было бы мне на месте той правительственной дамы, сопровождающей его везде и всюду
Надо ценить сделанное президентом. Надо платить за добро добром. Напишите о президенте так, чтоб это было, в самом деле, талантливо!
Написать о президенте? - думала я по дороге домой. - Вот это мысль!..

Илемби Юманова