Борис Шаповалов
Меня, окончившего технический вуз и несколько лет проработавшего инженером на стройках и на заводе, взяли в "Приокскую правду" в мае 1968-го. А Бориса - за год до этого. Он перед "Приокской" работал корреспондентом в рязанской районной газете, но числился там машинисткой, так как в штатном расписании свободной корреспондентской ставки не оказалось, а нельзя было упускать так здорово пишущего парня, слесаря с комбината химволокна, решившего податься в журналисты. Мы сразу подружились.
Шаповалов всех прямо-таки ошарашивал своей незаурядностью. Ему явно не хватало образования (всего лишь средняя школа), но он был невероятно начитан и продолжал запоем читать самые разные книги, причем не только художественные. В редакции работали выпускники журфака, филологического факультета МГУ, выпускники Литинститута - Борис в начитанности не уступал никому. К тому же его жена была певицей, солисткой Рязанской филармонии, красивой женщиной, выделявшейся среди других. Соответственно, компания житейская у Бориса была особенной, не такой, как "у всех".
Когда за несколько лет до нашего знакомства, Борис служил в армии, его в числе нескольких других тысяч солдат в трюме теплохода отправили из Архангельска на Кубу - во время знаменитого теперь "хрущевского" конфликта с США, когда мир оказался на грани войны. От Шаповалова довелось узнать очень много такого, о чем не писали и не говорили тогда.
Как он писал? За 40 лет, что занимаюсь журналистикой, мне не встречался человек, столь эмоционально и ярко пишущий. Думаю, получи Борис своевременно надлежее надежное образование, он стал бы незаурядным писателем. Уже тогда очерки были не в чести у газетной братии, редко кому они удавались, но у Бориса они получались потрясающе. Он находил какие-то необычные слова, неожиданные краски. Герои его очерков прямо-таки оживали перед глазами. И главное - у него был неуемный интерес к людям, к новым знакомым, он ими увлекался. Умел увлечь и читателя.
Нам пришлось несколько материалов писать вдвоем. И было так. Я первый садился за стол и писал материал. И, на мой взгляд, он был уже готов - можно публиковать. Но потом за него брался Борис. Он оставлял мою канву, чаще всего соглашался с моими мыслями, выводами (они уже были нашими общими, поскольку все было заранее обговорено, да и материал мы ведь собирали вместе), но вставлял какие-то фразы, эпизоды, мной упущенные, или те, которым я не придал значения, переставлял слова во фразах, мной написанных, придавая им динамику, эмоциональную окраску... И я не узнавал прежней корреспонденции или статьи. Когда потом о ней говорили, что это большая творческая удача, я-то знал, чья главная в том заслуга.
У Бориса была какая-то немыслимая интуиция. Он как-то написал очерк о злоключениях рабочего-рационализатора. Было описано много нюансов: что сказал, что сделал мастер, начальник цеха, специалист тех-отдела, главный инженер, директор - все было очень точно. Я-то знал, кто за что и как должен отвечать: все-таки учился в институте, работал на заводе. А откуда все это знает Борис? Спросил его. "Я подумал,- сказал он,- что так должно быть. А вообще как-то само собой написалось. "Дух" заводской мне знаком".
Также у него получалось "само собой", когда приходилось писать о делах райкома партии, парткома завода, о филармонии. Там, где мне нужно было брать знаниями, ему помогала интуиция, какая-то вспышка сознания. Но "вспыхивало" все не на пустом месте: он все замечал, подмечал, запоминал - память у него была феноменальная.
Однажды я оказался свидетелем его беседы с героем будущего очерка. Тот чего-то застеснялся, не стал рассказывать. Борис - ему: "Рассказывай, а то мне писать в редакции поручили, и, если не расскажешь, врать придется - тебе же будет хуже". Когда газета вышла, звонит по телефону: ну как, читал, не очень я наврал? Недавно я себя поймал на том, что, когда спрашиваю о впечатлении от моего материала, тоже спрашиваю, не очень ли я наврал. Заразился.
Шаповалов - человек очень азартный, спорщик находчивый. Был в драмтеатре такой спектакль - "Остановиться, оглянуться!", о журналистах. В редакции "Приокской правды" устроили его обсуждение. Мы стали говорить, что в изображении журналистской жизни, наших забот и проблем много неточностей, много приблизительного. Исполнитель главной роли заслуженный артист Борис Козинец (потом работал в Москве, сейчас - я совсем недавно об этом прочитал - в каком-то русском театре в Австралии) сказал, что у него отец был собкором "Известий" и о жизни журналистов знает он не понаслышке). Шаповалов вскочил и заявил: "У меня отец был артиллеристом, но это вовсе не значит, что я умею стрелять из пушки!" Его отец, в самом деле, был офицером-артиллеристом, вся грудь в орденах (я видел фотографию), погиб в 1943-м на Курской дуге. Поспорили тогда лихо. А потом с Козинцом установились хорошие, товарищеские отношения...
Борис Шаповалов был, конечно, в "Приокской правде", как теперь говорят, звездой. Ему благоволил редактор - Анатолий Сергеевич Прокофьев. Борис этим благорасположением, этой симпатией, надо сказать, все больше злоупотреблял. А в какое-то время ему в Рязани все "приелось", захотелось нового, непривычного. Судьба толкнула его на отъезд в Запорожье, работал он там в областной русскоязычной газете, вроде бы складывалось там у него все хорошо. Случилось это 25 лет назад. Где он сейчас, что с ним, не знаю.
* * *
Прошли годы. Другая страна стала. Другая жизнь идет. Другие газеты выходят. И я уже почти 20 лет живу и работаю не в Рязани. Но годы в "Приокской правде" вспоминаются как светлое время в жизни: все-таки мы все были молодые. Может быть, написанное сейчас мной попадется на глаза прежним нашим читателям, тоже, увы, людям немолодым. И им тоже вспомнится молодость. По-хорошему вспомнится.
|
