Газета Русский Курьер :: Экспериментам NET конца

Партнеры:

Счетчики:

Экспериментам NET конца

Новый европейский театр - очень профессионально, но не по-русски холодно

В последние годы театральная жизнь Москвы вертится вокруг фестивалей. Фестиваль NET занимает среди них особое место.

ИЛЛЮЗИИ И РЕАЛЬНОСТЬ

И в восьмидесятые годы, и в начале девяностых к месту и не к месту повторяли присказку:

- Мы - великая театральная держава.

Звонкая фраза ласкала слух и к тому же казалась сущей правдой. Разве система Станиславского не стала Библией театра ХХ века? Наши люди преподают театральное дело в университетах всего мира: СССР рухнул, зато русский театр стоит нерушимо...

Но оказалось, что наши театры находятся в разных измерениях, иных мирах. В русском театре не было аналога холодному совершенству спектаклей Боба Уилсона, магии Марталера. Стало ясно, что наша сцена, отгороженная от мира не бархатным - железным занавесом, проспала вторую половину ХХ века.

В нашем театре менялась публика, в него приходила новая драма и молодая режиссура, разрушались старые академические театры - и на этом пестром фоне тихо существовал маленький, не очень приметный фестиваль NET, детище молодых энтузиастов. Аббревиатура расшифровывалась как "Новый европейский театр", но в название был заложен и нонконформистский смысл. Прошло несколько лет: фестиваль рос, креп и мало-помалу стал заметным и модным московским событием.

Это видно на примере последнего, только что закончившегося NETа - в нынешнем сезоне на московской сцене появилась только одна по-настоящему яркая премьера - "Господа Головлевы" Кирилла Серебренникова. А на небольшом, уложившемся в неделю фестивале было показано три спектакля мирового уровня: "Между собакой и волком" Андрея Могучего ("Формальный театр", Санкт-Петербург), "К Пентесилее" (Национальный драматический центр Нормандии) и "Эмилия Галотти" ("Дойчес театр Берлин"). Каждый из них на свой лад говорит о том, чего NET в нашем сегодняшнем театре.

РАДОСТИ NETа

Андрей Могучий - питерец, но его "Формальный театр" в основном работает за рубежом. В "Между собакой и волком", спектаклем, поставленным по книге Саши Соколова, возникает отчасти лубочный образ России - такими нас хочет видеть сегодняшняя Европа. Гармония здесь возникает из хлама и хаоса, сора жизни, ватников, валенок, пьянства, бестолковой и суматошной работы. На сцене суетится артель точильщиков-инвалидов имени Даниила Заточника; калеки пьют и вкалывают, везут в саночках умершего коллегу, фотографируются с трупом на память и здороваются с ним, временно воскресшим, за руку. Нельзя отделаться от ощущения, что это сделано на экспорт, но в спектакле также живут подлинные, неподдельные русские судьба и тоска - те же, что есть в темной, бессюжетной, порой напоминающей стихотворение в прозе книге Соколова. Андрею Могучему удалось то, о чем теперь даже не говорят: его спектакль проходит по ведомству поэтического театра. Тут есть и прямой аналог входящим в книгу стихотворениям - не буквальный, но точно передающий дух текста.

Моноспектакль "К Пентесилее" (исполнительница Дариа Липпи, режиссер Эрик Лакаскад, объединивший в работе над пьесой чуть ли не десяток режиссеров и сценографов) поставлен по длинному и кровавому тексту Клейста, написанному в 1807 году. Здесь, наряду с некоторыми общими местами современной западной режиссуры (кто только в поисках последней, запредельной искренности не раздевает артистов донага), есть удивительно живые вещи. Сегодняшний театр стесняется патетики, открытых чувств - кажется, что театральная страсть начисто убита кровавым и скептичным ХХ веком. Липпи и Лакаскад возвращают их к жизни: полуторачасовой монолог Пентесилеи шел без перевода, но его смысл был понятен и тем, кто не читал Клейста. И дело не только в том, что Дариа Липпи одаренная, заряженная мощной энергетикой актриса. Причина этого - в новых для нас режиссерских и актерских профессиональных приспособлениях.

Это высокотехнологическое новое варварство, вбирающее в себя достижения и классицистского, и психологического театра, играющее со сложной аппаратурой, превращающее обнаженное тело повисшей на цепях актрисы то в подобие разъятого трупа, то в пятнистую ящерицу. Пентесилея, убившая и пожравшая возлюбленного амазонка, на глазах расчеловечивается, возрождается, причастившись любовью, гибнет - а актриса проживает это с невиданной в традиционном психологическом театре интенсивностью. Все решает предельная внутренняя концентрация, отточенность деталей, ясный смысл - и умение не стесняться сильного чувства.

"Эмилия Галотти" - самый сильный и, пожалуй, наиболее спорный спектакль фестиваля. Старая пьеса Лессинга, рассказавшего, как некий итальянский князь влюбился в благородную девушку, разрушил жизнь ее близких, запутался сам и довел бедняжку до гибели, рассказана с жесткой, ясной, граничащей с совершенством простотой. Действие стремительно летит вперед, персонажи Лессинга превращаются в абстракции - перед нами трус, подлец, благородный отец, не живые люди, а театральные персонажи. Но их история, разыгранная в таком же условном, отсылающем нас к сцене ХVIII века театральном пространстве, насыщена не кукольными - живыми страстями и по-настоящему захватывающа. Проблема в том, что из искусно и точно сделанного спектакля ушло содержание. Здесь слишком мало любви и чересчур много постмодернизма (или, если угодно, холодного носа). Впрочем, это тоже одна из примет сегодняшней культуры, и не только театральной.

P.S.Резюме будет кратким - московской (а значит, и отечественной в целом) сцене не хватает умения поэтично рассказывать о простых вещах, быть страстной, не впадая при этом в пошлость, на ней нет до мелочей отточенного мастерства. Зато мы можем заметить отсутствие души в формально совершенном спектакле - а это, согласитесь, тоже немало.

Автор: Алексей Филиппов

Газета №531, рубрика: живая культура