Два года минуло с той поры, когда двухлетняя Ирочка Крупышева пришла на прием в Детскую стоматологическую поликлинику Петрозаводска и умерла в кабинете врача. Но далекая драма 27 января 2003 года до сих пор продолжается в спорах: что же произошло тогда у стоматолога?

Без бумажки ты...

Смерть Ирочки сразу же стала обрастать всевозможными документами: справками, актами, заключениями, постановлениями, приказами... В них с разной степенью точности описываются события, которые произошли с 16 часов 30 минут (время прихода Иры с мамой в поликлинику) до 18 часов 50 минут (смерть девочки). Один из основных документов — "Акт служебного расследования по факту смерти ребенка К.", утвержденный первым заместителем министра здравоохранения РК через 46 дней после случившегося. В состав комиссии по расследованию входили специалисты, обремененные высокими должностями в министерстве и мэрии, научные работники медицинского факультета ПетрГУ и практикующие врачи. Всего 12 человек, в чьей профессиональной состоятельности сомневаться не приходится. Вот выводы, сделанные комиссией:

"1.Стоматологический диагноз и тактика лечения являются правильными и соответствуют стандартным рекомендациям... 2. Имела место патологическая реакция на введение лидокаина. 3. Нарушений в проведении реанимационных мероприятий при оказании медицинской помощи ребенку не выявлено. 4. Имеются замечания по оформлению медицинской документации. 5. Фактов халатного и недобросовестного отношения персонала не выявлено".

То есть действия медицинских работников были признаны абсолютно правильными, а умерла девочка потому, что имела слабое здоровье и ее организм среагировал на лекарство не так, как нужно.

Ошибочка вышла...

Еще до того как был составлен акт служебного расследования, следователь Петрозаводской прокуратуры вынес постановление об отказе в возбуждении уголовного дела "за отсутствием в действиях медицинских работников Детской стоматологической поликлиники, "скорой медицинской помощи", реанимации состава преступления".

Прокуратура не обратила внимания на важный факт. Вспомните четвертый пункт акта, в котором говорится о замечаниях по оформлению документации. Под его гладкой формулировкой скрывается принципиальный момент. А именно: какое лекарство и в каком количестве было введено ребенку непосредственно перед смертью? В медицинской карточке Иры Крупышевой записано, что ей был сделан укол двухпроцентного лидокаина в количестве 3,5 мл. Но комиссия Минздрава посчитала, что врач ошиблась, делая эту запись. Что на самом деле было введено 2 мл, а ошибка вышла из-за стрессового состояния медика, вызванного смертью ребенка и нахождением в кабинете сотрудников милиции. Что ж, комиссия могла так посчитать. В конце концов она состояла из медиков, для которых отсутствие пятен на белом халате врачей — дело чести. Но как могла прокуратура в ходе проверки не заметить того, что доза лекарства, если верить записям в медицинском документе (основном на тот момент!), чуть не в два раза превышает предельно допустимую? И если врач допустила ошибку в таком принципиальном моменте, то, возможно, она ошиблась и в других: например, когда записала, что "скорая" была вызвана через 4 минуты после укола и начавшихся у Иры судорог? Тем более что мама Иры утверждает, что "скорая" была вызвана минут через десять после того, как дочка потеряла сознание. Не заметил старший следователь прокуратуры и того, что в стоматологической поликлинике в укладке для оказания неотложной помощи при анафилактическом шоке не оказалось реланиума — лекарства, которое при шоке нужно вводить, не медля ни секунды.

Применять немедленно!

Так виноваты ли все-таки медики в том, что жизнь Иры Крупышевой оборвалась, едва начавшись? Чтобы ответить на этот вопрос родителям девочки, Петрозаводский городской суд обратился в Санкт-Петербургское бюро судебно-медицинской экспертизы. Возглавлял экспертную комиссию начальник бюро, профессор, доктор медицинских наук, эксперт высшей категории, имеющий стаж работы более 30 лет. Кроме него, в составе комиссии были еще два доктора медицинских наук и два кандидата. И хотя по количеству членов санкт-петербургская комиссия уступала нашей, карельской, думается, в профессиональном отношении была выше. А еще санкт-петербургские медики дали подписку об ответственности "за дачу заведомо ложного заключения эксперта" — наши эксперты такой подписки не давали.

Заключение питерских экспертов изложено на девяти страницах. Но мы перейдем сразу к ответам на вопросы, поставленные судом. Вот эти ответы.

"Между смертью ребенка и допущенными дефектами в оказании медицинской помощи врачом стоматологической поликлиники... имеется причинно-следственная связь".

"При правильном и своевременном оказании медицинской помощи благоприятный исход не исключен...".

"При токсическом шоке с судорожным синдромом для снятия судорог необходимо применять препарат реланиум внутривенно немедленно (секунды, минуты). Нахождение реланиума в специальном противошоковом наборе для неотложной помощи необходимо...".

В поисках стрелочника

Для заместителя министра здравоохранения Эрванда Хидишяна и начальника Управления организации медицинской и медико-социальной помощи Нины Ищенко визит журналиста с неприятными вопросами неожиданностью не был. Тема беседы была заявлена загодя, а потому и соответствующие документы были заранее вытащены из шкафов и разложены на столе.

Нам сообщили, что главный врач Детской стоматологической поликлиники, врач и медсестра кабинета, в котором оказывалась помощь Ире Крупышевой, получили по выговору. Что комиссия карельского Минздрава была очень компетентной и ставить под сомнение ее выводы не стоит.

Вопрос, в какой дозе на самом деле был введен лидокаин, остался за пределами беседы. Пусть ответ на него даст суд. А вот почему в стоматологической поликлинике в противошоковом наборе для неотложной помощи не оказалось реланиума, мы обсудили.

Эрванд Хидишян:

— Я не могу отвечать за каждый кабинет, но реланиум должен быть в наборе.

Нина Ищенко:

— Невозможно быть контролером на всех местах, держать каждого специалиста за руку. Для этого есть мера ответственности, функциональные обязанности и вопросы организации помощи. Эти три положения должны жестко соблюдаться.

Корр.:

— В случае с Ирой Крупышевой отсутствие реланиума — это халатность или недобросовестное отношение к делу?

Нина Ищенко:

— Это организационный вопрос.

Такие вот дела! Будь лекарство — девочка, возможно, выжила бы. Но его не было, и за это объявили несколько выговоров. Кстати, почему лекарства не было? Использовали раньше? Украли? Выкинули по истечении срока хранения и забыли доложить? Похоже, в Минздраве даже не удосужились выяснить это — по крайней мере, вразумительного ответа на наш вопрос не последовало! А поскольку причины отсутствия реланиума не выяснены до конца, то и устранить их весьма проблематично. И, значит, завтра, послезавтра или через месяц его опять может не оказаться в противошоковом наборе. А человеку в этот момент станет плохо...

— Что вы от нас-то хотите услышать? — спрашивали в Минздраве.

Нам бы хотелось услышать, что случившееся стало предметом серьезнейшего обсуждения во всех медучреждениях, начиная с сельских ФАПов и заканчивая Республиканской больницей. Нам бы хотелось услышать, что произошел крупный "разбор полетов": как случилось, что под рукой у врача в критический момент не оказалось нужного лекарства, которое ДОЛЖНО БЫЛО БЫТЬ! Нам бы хотелось услышать заверение, что проведена проверка и ВО ВСЕХ лечебных учреждениях республики находятся теперь в наличии все необходимые лекарства, чтобы в критической ситуации спасти жизни людей.

А еще хотелось бы увидеть документ, озаглавленный так: "Об устранении причин и условий, повлекших за собой смерть ребенка К.". Но прекрасно понимаю, что такой документ совсем не соотносится с фразой: "Фактов халатного и недобросовестного отношения персонала не выявлено".

"5 февраля 2005 года в Вологде 4-летний Артем умер после посещения зубного врача. Мальчику стало плохо сразу же, как ему сделали обезболивающий укол. Бабушка Артема рассказала: "Сделали ему укол и меня попросили выйти из кабинета. Врач осталась с ребенком. Через минуту-две вдруг бегут, просят меня зайти. Он сидел уже на стуле и как в отключке уже был. Она меня спрашивает: он голодный у вас или спит? Взяла на руки и стала трясти. Я держала, а она приводила его в чувство. Как она его побьет по щекам, он придет в чувство и его судорога берет. Как судорога проходит — он не дышит, она начинает его снова бить. А потом говорит: бабушка, вы с ним не разговаривайте, он все равно вас не слышит. То есть он уже и не слышал, и не видел меня". Ребенок умер спустя несколько часов в больнице. Тело мальчика отправили на экспертизу, чтобы установить причину смерти. Расследованием гибели Артема сейчас занимается городская прокуратура".

Аналогичный случай произошел в конце июля прошлого года в Брянске: 9-летний мальчик умер прямо в кресле стоматолога. Мальчику ввели в качестве обезболивающего средства двухпроцентный лидокаин в количестве 3 мг.

Как только лекарство было введено, у ребенка развились анафилактический шок и отек легких. Усилия врачей "скорой" не дали положительного результата, и ребенок скончался по дороге в детскую больницу. Прокуратура Брянска возбудила уголовное дело по статье "Халатность, повлекшая смерть человека".