Галина Скворцова в Карелию приехала по распределению, после окончания факультета журналистики МГУ. С десяток лет работала в тогдашних молодежной газете "Комсомолец", "Ленинской правде". Занималась обычным газетным делом: ездила в командировки, готовила корреспонденции. Но настоящим ее призванием стало писательство, кропотливая работа над словом, сюжетом, образами героев будущих книг, многих из которых она называет своими соавторами. Мы встретились с писательницей у нее дома, пили чай с кренделями, говорили о творчестве, литературе, любви. Хотелось хоть одним глазком посмотреть на ее кабинет — место, где рождаются слова, складываются в абзацы и главы. Но путь туда заказан. Галина Георгиевна смеется: если многие женщины в тазах хранят белье, то у нее там лежат рукописи. "И вообще у меня там беспорядок, ведь я по гороскопу Рак. Тружусь в своей тине, иначе не могу работать", — признается писательница.

"Крысы грызли дверь в мою комнату"

— Почему Вы приехали в Петрозаводск, а не остались после университета в Москве?

— Я тогда не представляла значения столицы. Нынешним умом понимаю, как здорово было бы остаться в Москве, в смысле профессионализма, широты кругозора, творческой среды. А в то время очень хотела на Север, даже на Камчатку собиралась. Приехала в Петрозаводск. Редакция уговорила меня поселиться в частном доме на Перевалке, половина которого ей принадлежала. Там было ужасно, в другой половине никто не жил, она не отапливалась. Поселилась зимой, дрова украли в первую же ночь. Жуткие крысы грызли дверь в комнату, где я спала (а спала на полу, в спальном мешке). Досаждали кавалеры. Сделала материал о сапожнике, хорошем парне, и он решил, что может добиваться моей дружбы. Закроюсь в своей половине и дрожу, боюсь. Приеду из командировки, стены промерзли, иней. Жуткий холод. Приду в редакцию и сплю.

— В самой редакции, надеюсь, Вы пришлись ко двору?

— Сложности были и в творческом плане. Даже стоял вопрос о профнепригодности. Виктор Черкасов в то время был редактором "Комсомольца", и он видел, что я никак себя не найду. Послал в командировку в Питер, в Русском музее открывалась выставка карельских художников. В поезде познакомилась с художниками, поняла, что это моя среда. Была еще одна запомнившаяся поездка — на север Карелии, в село Зашеек. Черкасов сказал: даю тебе эту командировку, чтобы ты реабилитировалась как профессионал. Для журналиста такая поездка — один раз в десять лет. Добираться туда очень сложно, это прямо у Полярного круга. С поезда на автобус, с автобуса на грузовую машину, с машины на лошадь... — доехала! В поселке жили и работали рыбаки. Взяли на рыбалку, уху настоящую сделали. Я "Огонек" в местном клубе провела, материал о жизни села собрала. Вернулась в Петрозаводск, написала большой очерк, страниц на двадцать, стала звонить в Москву, узнавать о перспективах Зашейка, чтобы в последний абзац вставить. А мне отвечают: в следующей пятилетке этого села даже на карте не будет. Так и написала. Черкасов говорит: "Материал не пойдет, но вообще что-то в тебе есть".

Действительность оказалась другой

— А когда почувствовали желание перейти с публицистики на художественную прозу?

— Во мне это было всегда. Но я постоянно ощущала сопротивление слов, не могла с ними совладать. На практике в университете написала о свадьбе, это был скорее рассказ, чем журналистский материал, и стала победительницей факультетского конкурса. Я долго не могла, скажем так, акклиматизироваться в газете. Университетский преподаватель по газетному делу Семен Моисеевич Гуревич, считавший всех своих студентов чуть ли не гениями, говорил на своих семинарах о какой-то идеальной газете, где главное — честность и творчество. Действительность оказалась другой. Мне дали задание "организовать" письмо рабочих тракторного завода, в котором бы они осуждали Солженицына. Я пришла в свой крысиный домик на Перевалку, целую ночь не спала, все думала: ну как я это сделаю, ведь я и сама ничего не читала, кроме "Матрениного двора", а главное — не знала, за что осуждать писателя. Явилась в редакцию утром с намерением отказаться, но мне повезло: решили, что эту акцию должен провести член партии.

— Писательский труд сложен. Не менее сложно также издать книгу...

— В нашей республике нет книгоиздательского рынка. Есть два издательства — "Карелия" и "Периодика", работают "под заказ". Они не занимаются тем, чем занимаются издательства во всем мире, — поиск интересной рукописи, вкладывание средств в перспективного автора, "раскручивание" его... Вы слышали, чтобы издательство "Карелия" устроило хоть однажды презентацию своей новой книги? Работая "под заказ", оно не заинтересовано в ее реализации. Отсюда оформление, отсюда все. Моя книга "Смерть перлюстратора" была издана именно таким образом. И, когда главный редактор издательства позвонил и сказал, что магазины вернули триста экземпляров и я могу, выплатив энную сумму, забрать их, я не удивилась. А, раскрыв пачки, обнаружила причину возврата: книга вся рассыпалась. В ситуации тотальной незаинтересованности в труде писателя работается очень трудно, часто на пределе. Но дитя, которое ты выносил, все равно должно родиться в положенный срок. И я влезаю в кабальные долги, сама занимаюсь и издательским процессом, и рекламой, и распространением. Никакого дохода не получаю, хотя бы, как говорится, по нулям... Мне бы найти возможность общения с читателем. Без поддержки архитрудно. Это же чистейшая демагогия, когда говорят, что талантливая книга не залежится. Как раз среди кричащих, в золоте и лаке обложек книге местного автора легче легкого затеряться...

"Моя дача — журнал "Север"

— Женское ли это дело — писательство?

— Сейчас я думаю, что не женское. По крайней мере, в нашей стране. Трудно совмещать все, ведь женщину-писательницу никто не освобождает от семейных забот. Быт требует колоссальных усилий. Порой у женщины, решившей посвятить себя писательскому труду, нет даже уголочка своего. А если еще двое детей и муж не понимают специфики твоего дела?

— А как в Вашей семье? Вы и Ваш муж — художник Борис Акбулатов — известные люди, добившиеся в творчестве определенных высот. Нашли ли Вы ту самую золотую середину в отношениях?

— Поиск этот вечный. Если ее находишь, значит, время остановилось. Отношения — это тоже творчество. Когда два человека строят гнездо, у них детки, благополучие, легче найти золотую середину. А когда каждый строит свое гнездо, художник — в мастерской, писательница — за письменным столом (а общее постоянно отодвигается, потому что надо свое успеть), это намного труднее. Мне интересно с мужем, он мои мозги часто ставит на место, я очень ценю глубину его чувств, его системный ум. Я бы сказала, наши отношения в процессе развития, становления. Стараюсь, чтобы в доме было уютно и вкусно пахло пирогами. Иногда над чем-то колдует муж и мы пересекаемся на кухне.

— Вы очень молодо смотритесь в брюках и с рюкзачком за плечами. Это состояние души или специально трудитесь?

— Спасибо за комплимент. Моя подруга, очень модная женщина, сказала как-то: "Моя мечта — так же, как ты, надеть курточку, рюкзачок и пойти себе по улицам...". Она не может себе этого позволить, считает несолидным и не отвечающим ее возрасту и достатку. Для меня это органично. В рюкзаке я постоянно ношу рукописи. Меня спрашивают: "Ты что, с дачи едешь?" — "Да, с дачи". "А где твоя дача?" — "Да на Пушкинской, 13, в журнале "Север".

"Редактор — это донор. Но мне не жалко крови"

— Сейчас Вы работаете в журнале "Север", редактор отдела публицистики. Приходится читать, править, с чем-то соглашаться, что-то отвергать. Сложно быть судьей? Или все же редакторство — это дело вкуса?

— Да, мы иногда выступаем в роли "насильников". И чем дальше, тем больше понимаю, как это больно. Стараюсь понять, войти в материал, и пока мои авторы претензий не предъявляли. Конечно, как сказала бывший редактор издательства "Карелия" Валентина Ивановна Чернецова (ее, Олега Назаровича Тихонова и Дмитрия Яковлевича Гусарова я отношу к своим учителям), редактор — это донор. Но мне не жалко своей крови. Когда выходит материал, и он толковый, прочно сделан, испытываешь удовлетворение.

— У Вас нет легкой зависти к своим авторам, что именно они заметили эту тему?

— Мне это вообще не свойственно. У меня столько сюжетов, что сама могу их отдавать, дарить. Мне не хватит трех жизней, чтобы все сделать. Я точно знаю: мою нишу никто не займет. Такую книгу, которую написала я, имею в виду последнюю — "Хор русских старух", никто бы другой не написал. Не потому, что она супергениальная, а потому, что моя жизнь уникальна, в том смысле, что мне, именно мне пришлось пережить, перестрадать. Но, конечно, когда читаешь хорошую вещь, появляется белая зависть, думаешь, как здорово это сделано.

— А чем отличаются писатели-женщины от писателей-мужчин?

— Творчество для женщин — больше физиологический процесс. Мысль фонтанирует, пишется легко. А дальше работать над словом, оттачивать не хотят.

— Ваши любимые писательницы?

— У меня нет разграничений по половому признаку. В свое время я выпустила два женских альманаха "Мария", тогда женщинам сложно было пробиться. Если получится выпустить третий, теперь он будет общим. Что касается литературных пристрастий, что-то нравится у одного, что-то у другого писателя, но есть такие, которых я вообще не могу читать, того же Пелевина. Это не мой писатель, органика не совпадает. Из местных авторов нравится Яна Жемойтель. У нее такое ироничное, немножечко отстраненное письмо, но столько нежного, тонкого, такая наблюдательность. Очень люблю московскую писательницу Светлану Василенко.

— Поговорим о Ваших "детях" — книгах. Сколько их и где изданы?

— У меня семь изданных книг. Один сборник вышел в Германии, я являюсь его редактором-составителем, один — в Москве, книжка в книжке, называется "Женская логика", в Финляндии напечатана антология писательниц России, и там я тоже представлена, в Швеции. В Хельсинки была поставлена моя пьеса. Остальные книги издавались в Петрозаводске.

— Во всех Ваших книгах главная тема — судьба женщины. А о чем Вы пишете сейчас?

— О том, как трудно в наше время живется любви...