Как весну определяют по набухшим почкам, так по легендарному Владимиру Фейертагу определяют джаз-фестивали. Мы уже так свыклись с его коренастой крепенькой фигурой в углу сцены и слегка грассирующим говорком, что можно его смело назвать почетным жителем Петрозаводска. Он написал много книг по джазу, он объездил всю страну вместе с музыкантами, рассказывая со сцены всяческие байки про своих "питомцев". И на 15-й джаз-фестиваль "Звезды и мы" Фейертаг прибыл со всем своим набором ведущего: добродушной улыбкой, багажом историй и двумя десятками мировых джазовых звезд. В перерывах между экзаменами в музучилище, где Владимир Борисович возглавлял приемную комиссию, и джемом журналисту "Карельской Губернiи" посчастливилось побеседовать с легендарным миссионером "буржуазного" искусства.

— Владимир Борисович, Вы многие годы наблюдали перед собой типы и виды джазовых музыкантов. Если пользоваться медицинской терминологией, каков психологический портрет джазмена? Что это за тип человека, как он себя ведет в экстремальных ситуациях?

— Музыка — это вообще болезнь, отклонение от нормы. И музыкант — это, по медицинским понятиям, больной человек. У него обострен слух, обострено восприятие действительности. Он всегда волнуется перед выступлением, как бы профессионален он ни был. Он триста раз спросит: "А когда я выступаю, за кем, мне надо раздуться, поставить барабаны". Фестиваль — это большой сумасшедший дом, в котором всех надо развести по своим палатам. При каждом поставить очень опытного санитара, скрутить на нем смирительную рубашку. Но все равно это милая тусовка, где собираются единомышленники, а когда все единомышленники, темперамент бьет через край. Одним словом, это явное отклонение от нормы, но жить можно.

— И Вы в этом дурдоме надсмотрщик?

— Боюсь, что да. Полицейские функции падают именно на меня. Я как стрелочник-диспетчер, который управляет движением всех поездов. Одним надо выступать 45 минут, другим дали только 35, а попробуйте их уложить во временные рамки. Их же на сцене остановить невозможно. В общем, все артисты — эгоисты, в театре они скованы партитурой, драматургией, есть рамки: если реплика на полторы минуты, актер не может говорить 10 минут, да и режиссер бдит. А у нас импровизационная музыка, надо следить за временем, надо понять, что ты не единственный исполнитель, а часть фестиваля. Так что с актерским эгоцентризмом приходится бороться.

— А правда, что Вы до сих пор не владеете компьютером? И вся база данных на джаз у Вас хранится, как на жестком диске, в голове?

— Как это в нашем мире не владеть компьютером...

— А как же компьютерный кретинизм, которым страдают все люди старшего поколения?

— Я, конечно, немолодой человек, но не кретин. Компьютеры появились в моей жизни после 60. Я ведь музыкальный критик, я не могу писать на пишущей машинке — кто в наш век примет текст не на дискете! Я овладел компьютером, как пишущим аппаратом и как справочным. Единственное, чего я сделать не смогу, так это быть хакером, так как у меня нет технического образования, но как гуманитарий я компьютером овладел.

— А в компьютерные игры играете?

— Бывает. Я играю в "Эрудита", но каждый раз наталкиваюсь на ошибки компьютера, видимо, программу составлял человек менее грамотный, чем я.

— Но голова Ваша все равно хранит тома музыковедческих сведений? А база в голове?

— База, конечно, есть, но все равно надо информацию записывать, зачем все держать в голове. Я знал людей, которые хвастались тем, что знают 6-8 языков, помнят огромное количество дат, имен, терминов. Эти люди плохо кончали, мозг отказывался им служить. Есть какой-то предел для ума. В музыке был такой известный человек Иван Иванович Соллертинский, музыковед, друг Шостаковича, который прожил 42 года. Он владел 8 языками и все знал. Закончил он психическим нездоровьем. Я думаю, мозг должен работать нормально, как у нормального человека, зачем знать наизусть таблицу логарифмов, в нее можно заглянуть. Я понимаю, что школьникам нужно учить таблицу умножения, несмотря на то, что есть калькуляторы. Зачем знать второстепенные детали, когда есть справочный материал. Надо просто уметь им пользоваться.

— Помните, у Солженицына есть такое произведение "Бодался теленок с дубом". Вам никогда не хотелось написать книгу с примерным названием "Бодался Фейертаг с советской властью"?

— Я в своей жизни написал много книг, и в том числе "Джаз от Ленинграда до Санкт-Петербурга", там есть, в частности, и немного о таком бодании. Джаз никогда не был в политике, не было явного диссидентства. Конечно, музыканты читали Солженицына, передавали из рук в руки. Но с флагами на площадь не выходили бунтовать. Джазменов ругали за непатриотизм, за поклонение Западу, американской музыке, космополитизм. Но джаз находился в особом режиме. В стране господствовала двойная мораль, надо же было под что-то веселиться и танцевать. И как только начинались закрытые вечера, приглашали как раз не Кобзона и не Зыкину, а джаз, и заставляли все американское играть. Хотя газеты это и хулили. Так что джаз выживал спокойно, и я всегда утверждал, что репрессии джаза не коснулись. Они коснулись некоторых музыкантов, но я специально выяснял, смотрел все документы: гонениям подвергались либо те, кто имел "плохих" родственников, либо связь за границей, либо занимавшиеся фарцовкой. Либо кто-то рассказал анекдот где-то не там и не тот. Я изучал все анкеты осужденных джазменов, в них не было ни одного слова про джаз. Они были осуждены по иным статьям.

— Я читала про то, как Вы на лекциях любите осадить студента фразой: "Забудьте все, что я вам рассказал про великих музыкантов, вам никогда не сыграть, как играли они".

— Откуда вы про это знаете? Начитались про меня всяких легенд.

— Вы были председателем экзаменационной комиссии в нашем музучилище, смотрели наших ребят, порадовали они Вас?

— Порадовали. Меня всегда радуют петрозаводские выпуски. Здесь очень серьезно относятся к кадрам и очень внимательное и доброжелательное джазовое отделение. Они нянчатся со студентами, как в детском саду.

— Вы ездите с джазовой миссией в разные города, это не утомляет?

— Утомляет, но не джаз и не люди, а отечественный транспорт и сервис.

— Наверное, за все эти годы навидались всяких комичных ситуаций?

— С музыкантами казусы происходят значительно реже, чем с самой публикой. Когда-то давным-давно, еще в глубокие советские времена, в Ленинграде проходил фестиваль в Доме культуры имени Горького. Он уже закончился, музыканты собирают инструменты, вдруг влетает за кулисы мужчина с огромным букетом и кричит: "Где моя любимая вокалистка?" Мы: "Кто?" Он: "Аннушка". А у нас несколько участниц Аннушек, мы перечисляем, а он: "Нет, Анна Герман". А Герман в соседнем Доме культуры давала концерт. Поклонник вышел купить цветы, перебрал немножко и вернулся не туда.

— Вы говорите, что публика может сплоховать, а не музыканты. Но как научиться быть потребителем этой культуры, ведь этому нигде не учат. Иногда сидишь, эдакий провинциальный дурак, видишь, все хлопают после отдельного инструментального соло, и начинаешь подражать. А на самом деле даже не понимаешь, зачем это нужно, что это за традиция.

— Приобщаться к искусству можно, только заинтересовавшись им. Можно полюбить или не полюбить, но надо хотя бы проявить интерес. Невозможно требовать от человека, чтобы ему все нравилось, но если он вообще не ходит никогда на выставки, он и не будет знать ничего о живописи. Должно быть природное любопытство. Люди, у которых оно есть, два-три раза побывали на джазе. Может, эта музыка не стала им близка, и тогда они не пойдут больше на подобную музыку, но если услышат что-то полускандальное про джаз, обязательно сходят. Есть люди, которые спокойно не ходят в театр и живут же. Есть те, что всю жизнь смотрят сериалы, и ничего, живут же. Каждому свое. Я думаю, если джаз кого-то зацепил, то зацепил надолго. В нем есть интрига. Есть темперамент.

— А про аплодисменты все же проясните, почему нужно хлопать каждому в отдельности?

— Это давняя джазовая традиция. Она объясняется индивидуальностью джаза. Каждый в нем имеет свое соло. Это свое высказывание. И слушатель не ждет здесь конца спектакля или конца симфонии, чтобы похлопать всем оптом. Здесь человек сыграл на саксофоне, ему дали слово, а дальше он, может, нигде не заиграет. Вот он и получает долю своих аплодисментов. Человеку новому, пришедшему на джаз впервые, это кажется даже какой-то невоспитанностью. Но на самом деле внезапные хлопки нисколько драматургии концерта не вредят. Меня еще мальчиком водили в оперный театр, и известный ленинградский тенор спел арию Герцога — риголетто. Зал зааплодировал, а в опере это не принято. Но аплодисменты были такими искренними, что остановили оперу и он спел второй раз. Это было верное решение, ведь происходило все в 1946 году, в зале сидели фронтовики, все голодные, измученные войной. Так что иногда традиции нужно ломать.

— Признайтесь, что входит в индустрию пропаганды джаза? Ведь у Вас целая сеть разветвленных ухищрений, Вы же на сцене не теоретик, а развлекатель, и прикидываетесь глупым, хотя на самом деле мы про Вас знаем, ведь умный Вы. А?

— Конечно, я не должен со сцены блистать музыкальной эрудицией. Я не буду на концерте рассказывать о том, какая модуляция в музыке, это я студентам буду говорить на лекциях. Если я публике скажу: "Обратите внимание, они ушли из мажора в минор", меня неверно поймут, скажут, выделывается старик. У меня в данном случае иная роль, надо быть просветителем-развлекателем. У меня большой лекторский опыт в Ленконцерте. Меня и на работу тогда приняли с таким амплуа: лектор-музыковед. Коллеги ворчали: почему мы все о Бетховене должны говорить, а он о джазе, и почему у нас так мало лекторской работы, а у него полно? Это была очень хорошая школа контакта с публикой. Хотя на самом деле джаз не нуждается в особой пропаганде. Джаз — музыка для избранных. Массовость ему не нужна.