Сказ про то, как тифлисский мультипликатор стал "первой кистью политбюро"

Главный портретист пресловутого "застоя" Дмитрий Налбандян вернулся в столичный Манеж выставкой в честь своего 95-летия

"Обманули!" - была первая мысль, когда я переступила порог Манежа, где малый зал увешан холстами Н. Ведь шла не просто на художественную выставку - на встречу с историей, а может, и с собственной юностью. С порой, когда в университетах изучали курс истории КПСС, в коем не последнее место занимали литературные шедевры "Целина" и "Малая Земля", на переменках не иссякали анекдоты об их авторе и о сотворенном им астрономическом чуде, а вообще жизнь расстилалась перед нами, будущими строителями коммунизма, еще почти чистой страницей, суля массу приятных неожиданностей... Тогда-то мне и довелось впервые увидеть живопись Н. - в Третьяковке: ритуальные фото сошли с первых полос газет и обрели вдруг плоть, объем и цвет. Еще бы, человек сделал себе имя как мастер парадного портрета, он и сам гордился, что 40 лет трудится "в области вождя"!

...За спиной у бравого полковника (мудрый и строгий взор, бинокль на груди, вокруг - влюбленные в героя краснофлотцы) свинцовые волны вздымало лавиной широкое Черное море... Рядом светился доброй улыбкой опять Леонид Ильич - уже в белом маршальском мундире, усыпанном орденами, до боли родной и близкий... Помню, резанул контраст "зализанных" благолепных ликов с тогдашних "икон" - и живых, ярких пейзажей, написанных размашисто и сочно. Мелькнуло в голове: писал бы человек природу, и все о"кей...

Вот об этой грани его таланта, несправедливо оставшейся в тени, решили напомнить устроители выставки - по их замыслу, здесь должен предстать "большой лирик". Поводом стал некруглый юбилей - 95-летие со дня рождения Налбандяна, чья последняя персональная выставка состоялась здесь же незадолго до смерти, в 1993 году. Организаторы сочли: после столь долгой разлуки встреча с его искусством порадует "и широкого зрителя, и профессионалов".

Уж и порадовали - пригласили к "крупнейшему живописцу ХХ века", но только на пейзажные эскизы, натюрморты да портреты. Все это пиршество для глаз хранится у сестры художника и в его мастерской: она была по завещанию академика превращена в мемориал сразу после его смерти, а столичные власти сделали ее "структурным подразделением" ЦВЗ "Манеж". Сам маэстро и выбрал - из 5 тысяч картин, созданных на долгом трудовом пути! - те 35 холстов, которые должны остаться в истории. Они, мол, откроют миру, как распирал его буйный восторг перед жизнью, ее цветом, как фонтанировал южный темперамент... Хочется воскликнуть: сюда, сегодня - ну хоть бы несколько эпохальных полотен! Ведь их же Н. считал своим достижением, говорил: я умру, а они останутся, это наша история. По рассказам тех, кто знал его близко, ни от одного заказа живописец не отказывался, никого из персонажей своих не хулил. Видно, умел и польстить - что ж, таков залог успеха и творческого долголетия. Работал всю жизнь на социальном острие, потому и сделал такую карьеру; но порой "выпадал" из официального заказа, и вот тогда... Яркий и типичный представитель искусства тоталитарной эпохи, соглашаются устроители выставки, но главное в другом: "Поэтическая сторона творчества Н. не менее значима"... Академическая традиция, старые мастера - это было незыблемо... Если мог, то выключал из времени своих героев: в этюдах, в портретах близких. На мольберте напротив входа - автопортрет а-ля Рембрандт, с трагическими глазами: именно в пору его создания, в 1979 году, испытал душевный перелом! Случайно? Словом, можно и этого героя нашего времени - почему бы нет? - представить как заложника времени, ведь родись он чуть раньше или позже, мог бы пойти другим путем...

Пожалуй, в самом деле мог. Уроженец Тифлиса впитывал с детства "культурный бульон", кипевший в этом интернациональном городе. Отец преподавал в гимназии, увлечен был идеями свободы - кстати, дружил с Серго Орджоникидзе; мать любила на досуге вышивать картины. Потеряв в юности отца (во время революционного бунта тот получил ранение в живот), Н. пошел рабочим на кирпичный завод, что не помешало вскоре поступить в Академию художеств. Окончил ее в 1929 году у Евгения Лансере (мирискусник, брат беглянки в Париж Зинаиды Серебряковой стал наставником молодых дарований в Тифлисе. Славилась тамошняя академия!) Далее: художник-мультипликатор Госкинопрома Грузии (1926-29), еще год - на Одесской кинофабрике, и уже в 1931 году - в Москву, в Москву! Там - лучшие художники, театры, музеи... и не только.

Никто не знает толком, как он попал в Кремль: есть версия, что издалека за ним внимательно наблюдал Орджоникидзе. Видел, как юноша рисует - а тот "мог выдавать по 250 рисунков в день, как у Диснея. Можно было бы назвать баловнем судьбы, если бы не трудолюбие и работоспособность", - говорят кураторы выставки... Известно лишь, что уже в начале 30-х писал Н. портреты верхушки ВКП(б), ездил и к Кирову в Ленинград, а после его гибели получал подметные письма с угрозами - так вспоминал сам. И тогда - стал "единственным, кто рисовал Сталина с натуры": сделал эскизы, а уж потом, когда дописывал портрет, генерал Власик доставил в мастерскую мундир и сапоги вождя... С 1934 года на 20 лет получил должность художника-карикатуриста в журнале "Крокодил" - говорят, был мастер шаржа и блестящий рисовальщик, с острым глазом, точно и вмиг схватывал характерное... Град высших премий посыпался в последние сталинские годы - 46-й, 51-й, а в 53-м - избрание действительным членом Академии художеств СССР. Ведь и от "вождистского" художника (словцо Сергея Довлатова) требовалось профессиональное мастерство.

Вождь умер - портретист неуклонно продолжал путь, все выше и выше. Исторические полотна становились глубже и монументальнее - явились Ленин и Горький среди рыбаков острова Капри (эскизы, разумеется, писаны на месте событий, со стены светится улыбкой "Старый рыбак", простой итальянец на фоне лазурного моря). Писал маэстро и Хрущева... Но вот и конец оттепели. Далее: 1965-й - народный художник Армянской СССР, 1969-й - народный художник СССР, 1976-й - Герой Социалистического труда. За "заслуги в развитии советского изобразительного искусства" Н. получает к 70-летию орден Ленина, золотую медаль "Серп и молот". Спустя 2 года - золотую медаль АХ СССР за групповой портрет армянской "могучей кучки" - "Вернатун". Поездки - по всему свету: заказы из Японии, Индии, Болгарии, Турции; Тодор Живков, Индира Ганди, Накасоне - каждому по душе портреты, творимые всего-то за неделю. В Индии маэстро трудится бок о бок с восходящей звездой - Ильей Глазуновым... Н. одним из первых в СССР удостоен чести попасть на стену Уффицци, под стать Карлу Брюллову: есть там знаменитая галерея автопортретов... Вершина карьеры - 1982 год: Ленинская премия "за серию картин, посвященных В.И. Ленину". Чуть раньше прошла "персоналка" в Третьяковке, где Налбандян демонстрировал портреты другого лидера КПСС - Леонида Брежнева. Последний шедевр из этой серии так и не дошел до зрителя - не стало сиятельного заказчика.

Историю жизни Н. рассказал мне хранитель его музея-мастерской Виктор Колосов. Я благодарна энтузиасту - он помог мне во многом разобраться, поведал и совсем неожиданную подробность: о родстве Н. с Булатом Окуджавой, довольно близком; да, помню про мать-армянку барда №1, но что-то не слышала о помощи этому сыну репрессированных со стороны благополучного московского дядюшки... Не будем судить - время было сами знаете какое, пусть прошлое хоронит своих мертвецов...

Не будем строго подходить и к живописи Н.: да, мог он писать раскрепощенно, стремительно, артистично, легко. Любил работать "а-ля прим", на пленэре, широкой кистью: какое настроение в "Крымском уголке"! Увядал, переходя к делу всей жизни. Портреты - не его стихия: психология увлекала его меньше, чем форма и цвет. Но не это "другое искусство" нам вспоминается при имени Н. Правда, в экспозиции нет холстов, которые стали хрестоматийными, висели в музеях, не сходили со страниц "Огонька", перевозились с одной выставки на другую. Нет их ныне и в распоряжении устроителей юбилейного проекта. Однако будь я на их месте - повесила бы, пусть даже в репродукциях, те самые портреты, дабы не делать вид, будто всю жизнь Н. только и делал, что искал красоты и писал красивые дворики да ветки в инее.

Похвально усердие тех, кто готовил выставку, пытаясь увести зрителя в иную плоскость - представить Н. колористом, этаким Клодом Моне, повернуть его к нам "неизвестной" стороной. Но - шито белыми нитками: с ходу возникает ощущение грубой лжи. Протест вызывает подмена, стремление показать не того человека, кем воистину был герой. Как ни клялись придворные живописцы СССР в верности реализму - на деле же стремились своих героев приподнять над серой обыденностью, лепя из грубой глины житейских буден чеканный идеал. Их ли вина, что тот на глазах превращался в бронзового истукана? "Честь безумцу, который навеет человечеству сон золотой"...

Правда, этой маленькой (около 80 холстов плюс несколько фото) экспозицией не исчерпываются замыслы хранителей наследия Налбандяна, сообщил Колосов. К столетию живописца они надеются показать его "собрание сочинений" куда полней и масштабнее, взяв множество работ из государственных музеев (Третьяковки, Русского, Исторического и целого ряда других) и из частных коллекций.