Про Новикова шутят друзья: "Ну какой ты писатель, ну посмотри на себя — румяный, сытый, довольный". Действительно, внешне Дмитрий Новиков напоминает скорее обеспеченного бюргера, бизнесмена перед пенсией, чем тонкую писательскую единицу. Но внешность — это обманка. И за небледным юношей 38 лет мы узнаем не купца, не шеф-повара, а лучшего молодого писателя России.

Не так давно стало известно, что книга нашего земляка "Муха в янтаре" признана лучшей книгой года в России среди новой прозы. Мы встретились с повелителем мух в детском кафе — прозаик оказался любителем мороженого. За порцией пломбира и произошла беседа на окололитературные темы.

— Дима, глядя на вас, и не подумаешь, что за этой внушительной вывеской кроется глубокое поэтическое нутро. Трудно жить с таким несовпадением формы и содержания?

— Мне многие говорят, что внешность моя не соответствует писательской. А может, в этом противоречии и есть преимущество? За имиджем "румяного" всегда удобно скрыться от посторонних глаз.

— Трудно жить в Петрозаводске интеллигенту?

— Вы же сказали, что я сомнительный интеллигент... Нет, город хороший, люди умные, но общения с "большими" писателями не хватает. Я вот на форум писательский попал, где мою книгу назвали лучшей, так мы там пили водку и курили в десять раз больше обычного, а переносилось легко, потому что, когда со своими общаешься, обмен веществ ускоряется в десятки раз.

— А от политики обмен веществ не ухудшается? Писатель должен быть отшельником или все-таки обязан участвовать в общественной жизни и быть пропагандистом и рупором?

— Писатель никому ничего не должен. Он может быть домоседом, как Кафка, а может быть общественником, как Маркес. Главное, чтобы проза была достойная. Качество текста важнее образа жизни.

— А сами вы пишете дома?

— Дома пишу. Домашние боятся, прячутся. Потому что, если процесс прервать, неизвестно, чем может все кончиться.

— А может, жена вам борща принесла, а вы на нее с кулаками... Кстати, а можно ли поймать вдохновение, наевшись от пуза борща?

— Можно все. Можно после борща, после портвейна, после постели, оголодав, обожравшись — как угодно. Готовых рецептов нет, как надо встречать вдохновение.

Многие описывали приход вдохновения как поражение человека в один момент. Если рассказать о себе все откровенно, то люди испугаются. Бывают страшные моменты. Бывает состояние транса. Я сейчас читаю книгу Чхартишвили о писателях-самоубийцах, там подробно описана физиология. Кто ноги ставит в тазик с теплой водой, кто гнилыми яблоками заставляет комнату, чтобы был запах яблоневого сада. Очень тяжелое дело — литература, давит огромный груз. И пока от него не избавишься, будешь мучиться. Чтобы не совершить самоубийства, писатель должен писать. Литература дана ему во временное исцеление.

— А замыслы не мучают, не роятся в голове, не давая покоя?

— Естественно, мучают. Но я все равно счастлив, что держу в руках этот дар.

— А где у человека находится этот дар? В каком месте?

— Все вот кричат: "Адреналин, адреналин"... Ничего подобного, не в нем дело. Если у человека талант, то он, возможно, имеет дело с так называемой медленно реагирующей субстанцией П. Она является медиатором пороговых возбуждений. Литература — дело медленное и достаточно пороговое. Писатель должен попробовать все.

— Сами какие пограничные состояния пробовали?

— Много чего. Алкоголь в больших дозах, прочие средства, даже стоял вопрос о заказывании искусственной почки. Были любовные истории, которые длились годами, доводили почти до смерти.

— Вот ведь как, а с виду такой благополучный человек...

— Да, с виду румяность, а внутри бледность и душевное дрожание.

— Знаю, что некоторые писатели ввиду таких трудных жизненных обстоятельств заговариваются, когда пишут, вообще на дурачков становятся похожи...

— Я тоже заговариваюсь. Хотя мы опять подошли к скромным секретам ремесла, а я их открывать не хочу. Если пишешь что-то серьезное, немножко впадаешь в медитацию. Себя не контролируешь. Домашние прячутся всегда, неизвестно, что будет сказано, что сделано.

— Это так теперь писатели с музами обращаются?

— Да музы сейчас какие-то злые пошли. Феминизация к добру не привела, музы на себя много берут, если у них не получается ничего — они злятся.

— А вот женщины-писательницы вас самого злят?

— Раздражали поначалу, когда в стране был литературный провал, не было хорошей прозы. Но когда стала появляться сильная литература, я подобрел. Теперь к дамским романам нормально отношусь, они тоже нужны. Какая-нибудь измученная бытом женщина прочитает уйму романов, утешась в них, зато привыкнет к чтению. Потом прочитает и что-то хорошее.

— Вот писательница Улицкая — тоже некоторым образом женщина, но ее прозу дамской не назовешь...

— Да, это очень хороший писатель. И, кстати, она пока у нас самая тиражная в стране. Я с ней познакомился при довольно занятных обстоятельствах. Это было в Варшаве на приеме в Пен-клубе. Была сильная жара. Я не знал, что нужно было надеть фрак, и пришел в белой футболке. И вдруг вижу: стоит Улицкая, подошел знакомиться, а она и говорит: "Я в восторге". Я думал, что она про книгу. А она про мою маечку. Она подумала, что это я протестую так против чопорности светских приемов. А мне просто жарко было.

— Сейчас модно быть сетевым литератором. Интернет переполнен авторами, сайты ломятся от новоявленных драматургов, поэтов, интертекстуалов. Вы в этом смысле динозавр, пишете по старинке. Разве бумажная литература не умирает?

— Литературу хоронят давно. Только на моей памяти: Лимонов хоронил ее уже много лет назад, закапывал учебники по ней. С тех пор Лимонов стал странным писателем, а литература все не умирает. Интернет особо ничего не родил в плане литературы. Звезды Интернета раз по двадцать пытались напечататься в толстых журналах, и ничего у них не вышло. Не дотягивают до журнального уровня. Мода — это одно, а настоящая проза — другое. Я слышал, что даже Сорокин недавно написал какой-то классический роман, видно, устал эпатировать публику. Наелся всего, что пропагандировал.

— Сломался старик.

— Не сломался, это закономерно. Каждый писатель мечтает писать классическую литературу. Стать классиком, победить время.

— А вы в ближайший год чем собираетесь побеждать время?

— Пишу новую книгу. К весне, наверное, закончу. Хотел назвать ее по одному из рассказов — "Происхождение стиля". Но издательство "Вагриус" сказало, что с таким названием мы книгу не продадим, слишком заумное для современных читателей, мол. Есть и другой вариант — "Печальное порно". Где-то между ними и лежит томная истина.

— Вот у вас уже в кармане две премии. Сначала вы получили премию братьев Стругацких и стали одним из лучших сетевых писателей, теперь премию Бориса Соколова — и стали лучшим, извините, бумажным писателем. Что дальше, космические премии?

— Все премии — это ерунда. Когда я пишу рассказ, я никогда не думаю, что могу получить за него что-то. Главное — не премии, а качество текста. Может быть, и космическая премия впереди, если доживу, конечно. Но не буду зарекаться, ведь искра божья может в любой момент погаснуть. И это страшнее всего.