Искандер прибыл вместе с руководителем российского Фонда социально-экономических и интеллектуальных программ Сергеем Филатовым (бывший глава администрации президента). Трем библиотекам Петрозаводска вручили книги, приобретенные на средства Фонда.

Перед интервью я зашла в книжный магазин. Был привоз. На привозе торговали новой Донцовой и резко подскочившей в цене "Московской сагой". Ни одной книжки Фазиля Искандера ни на прилавке, ни в запасниках не оказалось. Осталась я, бестолковая, без автографа.

Фазиль ИСКАНДЕР:

— Я не любитель соприкасаться с читателями. Вот книги, если нравится – пусть читают. Есть писатели, которые очень стремятся к популярности. А есть тип писателей, к которым относился Пастернак, например. У него даже есть в одном стихотворении:

И окунаться в неизвестность,

И прятать в ней свои шаги,

Как прячется в тумане местность,

Когда в ней не видать ни зги…

– Быть знаменитым некрасиво?

– Да. Я думаю, как правило, чем крупнее писатель, тем он меньше стремится к популярности.

– Вы хорошо знаете, что такое цензура и свобода слова. Средствам массовой информации сегодня уже приходится нелегко. С литературой произойдет то же самое?

– Я надеюсь, что на литературу цензура не распространится. Я глубоко уверен в том, что цензура не нужна, хотя наше телевидение, наши газеты иногда позволяют себе совершенно невыносимые вульгарности. Должен существовать суд, который определяет степень приличия того или иного произведения. Если оно действительно неприлично, если это вульгарно, низкопробно… От предупреждения до штрафа.

– Я-то имела в виду цензуру как запрет критиковать власть.

– Я считаю, что такая цензура тем более не нужна, ибо власть далеко не всегда видит недостатки своего правления. Хорошо, если они объективно будут отражены в прессе. Поэтому я против политической цензуры.

– В "Скажи изюм" Аксенова рассказана, по сути, история альманаха "Метрополь". И там есть такой князь Чавчавадзе, который в большой степени списан с вас.

– Да? Я не помню, не читал. Но я принимал участие в этом альманахе.

– 79-й год, если я не ошибаюсь. Вы предложили Союзу писателей СССР напечатать этот альманах без вмешательства цензуры. Какие репрессии вас настигли?

– Ну, репрессии были такого рода: перестали печатать на несколько лет. Это немало для человека, живущего литературой.

– А кого из ныне живущих литературой вы читаете?

– Вы знаете, я невысокого мнения о новейшей литературе. Она старается развлечь читателя, не сочетая развлечение с достаточно глубокой мыслью. Сейчас развилась и широко распространяется поверхностная литература: детективы, секс. Все это мало интересно. Но, я надеюсь, это временное явление и Россия вернется к присущей ей серьезной, глубокой литературе, которая и отражает жизнь, и помогает читателю сориентироваться в ней.

– А что вы сейчас читаете?

– Что-то из толстых журналов, что-то стихийно ко мне приходит. Перечитываю классику, иностранную. И не особенно стремлюсь увидеть современных писателей, потому что я не очень в них верю. Я знаю, что есть одаренные люди, они в любое время работают, но в целом они сейчас оттеснены этой мелкотравчатой литературой.

– Вас почему-то в эпоху советской литературы было принято считать сатириком. Вы им себя ощущали?

– Я никогда не ощущал себя сатириком, хотя, конечно, объективно говоря, "Созвездие Козлотура" – во многом сатирическая вещь. Но я не писал ее как сатиру. Все-таки, мне кажется, в подоснове всех моих произведений лежит лиризм какой-то. Что-то идущее от личности.

– А если говорить о сегодняшней сатире? То, что вы видите, скажем, на телевидении?

– Очень низко. Жванецкий – единственное достаточно светлое пятно в нашей официальной юмористике. Он очень талантливый человек.

Чика иногда отпускали на море с сумасшедшим дядей. Дядю одного не отпускали на море как сумасшедшего. А Чика одного не отпускали, потому что он был еще пацаном. А вместе их отпускали. Чика с дядей отпускали как ребенка со взрослым. А дядю с Чиком отпускали, как сумасшедшего с разумным человеком.

– Вы себя ощущали и ощущаете каким писателем? Советским? Абхазским? Русским?

– Я пишу по-русски. Язык определяет, конечно, принадлежность писателя к тому или иному народу. Но родился я в Абхазии, и все, что пишу (почти!), посвящаю ей. Так что могу сказать, что я русский писатель. Но певец Абхазии.

– Наверное, такой, как в ваших книгах, Абхазию уже не увидишь.

– Вы не забывайте, что еще и известная идеализация детства имеет место. Я, скажем, в рассказах о Чике избегал драматических тем, я брал все светлое. Но у меня есть такая вещь – "Школьный вальс, или Энергия стыда", там я показал те реальные драматические события, которые прошли через мое детство: высылка отца, арест дядей и общая атмосфера.

– Сейчас появилось множество сериалов про сталинскую эпоху ("Московская сага", "Дети Арбата", "Штрафбат"). Сколько в этом правды?

– Я 37-й год застал совершенным мальчишкой. Хотя моя семья (в лице моих дядей) пострадала, но сам я этого страха не знал. Но позже… Я довольно рано понял, что страной правит тиран. Я помню, в школе мы (два-три друга) очень рано поняли тоталитарный характер нашего государства. И к Сталину относились очень критически, хотя никогда ни с какой кафедры и вслух не говорили об этом. Только в своем узком кружке.

– Как вы думаете, почему сейчас возник такой интерес к этому периоду?

– Видимо, хотят как-то осознать эту реальность по-настоящему. Но удается ли? Я пока сомневаюсь.

– Бывают времена, когда… когда многие люди… живут, как пьяные, – сказал дядя медленно и с трудом подбирая слова, – а ты знаешь, что пьяные бывают безумными и жестокими?

– А отчего они, как пьяные? – спросил Чик. Он внимательно смотрел дяде в глаза.

Дядя помолчал мгновение и вдруг тихо, словно не Чику, а самому себе, с горечью выдавил сквозь зубы:

– От того, что Он сделал их такими…

– Как вы сейчас пишете? От руки? Или на компьютере?

– Нет, к компьютеру я не приспособился, к сожалению. Видимо, очень стар. Я пишу – множество лет уже – пишу на машинке. У меня есть "Колибри", маленькая, и есть большая (забыл, как она называется) иностранная машинка. Механическая.

– Но клавиатура-то та же самая!

– Да, но там надо еще многое знать. Меня, к сожалению, никто не обучал этому. Я так до конца – хотя компьютер у меня есть – и не понял компьютер. Наконец он мне надоел и я его бросил.

– А как вы вообще относитесь к современным технологиям?

– Вы знаете, мои ощущения близки враждебности Толстого к цивилизации вообще. Его многие ругали за это, говорили: как же так?! Электрическая лампочка – это так хорошо! Но Толстой прекрасно понимал, что дело на электрической лампочке не остановится. Трагедия мира сейчас в том, что цивилизация обогнала культуру и сама своим ходом развивается, развивается, опираясь только на необходимость рынка. Спасение мира в том, чтобы цивилизация поняла – она должна идти вслед за культурой.

– Вы думаете, это возможно?

– Я думаю, это станет возможно, когда политики поймут, что они мир довели до такой трагической точки, что дальше вообще что-то страшное произойдет. Может, они тогда станут поглубже и поумнее? Пока политики руководствуются только эгоистическими интересами своих стран. А этого мало в наше время.

– Как вы относитесь к своему возрасту? Что главное приобретается и утрачивается с годами?

– Я отношусь к своему возрасту терпимо. Как иначе относиться? Конечно, с возрастом человек, особенно творческий человек, все реже испытывает вдохновенное состояние. Ослабляется импровизация. А импровизация дает неповторимые тонкости, которые в искусстве играют огромную роль. Хотя, конечно, в моем возрасте есть огромный опыт…

– Уже все знаешь, как будет?

– Да. Как будто бы все знаешь. Как будто бы.

И вдруг ударила музыка и сразу перекрыла все, о чем Чик сейчас думал. Музыка была до того печальной, что Чика мгновенно заполнила острая, сладостная жалость. Ему стало жалко сумасшедшего дядю Колю с его безнадежной любовью к Сонькиной матери, ему стало жалко хромого Лесика, который всю, всю свою жизнь так и будет подволакивать ногу, ему стало жалко испанских республиканцев, он предчувствовал, что герои обречены, ему стало жалко отца Ники, невинно арестованного, и Нику, все еще думающую, что отец в дальней командировке. Ему вдруг припомнилось и стало жалко котенка, который когда-то давно тонул в канаве, а мальчишки вдобавок кидали в него камнями, а Чик стоял рядом и ничего не решался сделать, не потому, что боялся мальчишек, а потому, что боялся прослыть слюнтяем… Ему стало жалко всех, всех и себя стало жалко за то, что он так глупо, так глупо боялся прослыть слюнтяем…