Предлагая вниманию читателей новую публикацию в жанре мемуаров, мы хотели бы сначала вкратце рассказать вам о том, как совершилось это еще одно несомненное открытие. Рукопись Анны Борисовны Матвеевой принесла нам Ю.И Чубукова - спасибо ей за ее всегдашние поиски нового краеведческого материала. Заручившись у автора согласием на публикацию воспоминаний, мы получили электронную версию «Воспоминаний» из Петербурга, от сына Анны Борисовны – Михаила. И выяснили, что литературное дарование в семье Матвеевых передается по наследству, хотя профессия Михаила, как и профессия самой Анны Борисовны,  не связана с литературой. Она до пенсии была учителем математики, а он (в прошлом – выпускник 26-й рыбинской школы) – программист, имеющий диплом матмеха Питерского университета. Но при этом - еще и знаток английской поэзии, переводчик с английского и поэт.  Попробуйте «упаковать» наше, российское «сегодня» в рамки английской поэзии позапрошлого века. И вы получите тот необычный и очень свежий материал, который предлагает читателю поэт Михаил Матвеев.
Вот почему в ближайших планах «РС» не только публикация «Воспоминаний», но и поэтическая рублика. Вот почему сегодня на этой странице проза соседствует с поэзией.

Над ворохом старинных фотографий,
Где кто-то обозначен или некто,
Ты приоткрыть попробуй-ка заставь их
Тугую пелену плюсквамперфекта.

Но желтой немотой дагерротипы
Безмолвствуют решительно и строго,
И мнящиеся выдохи и скрипы
Еще не обещают диалога. […]

Послание сквозь тлен манящих аур.
Вот бабушка (пра-) в траурном вуале
И с тросточкой – хранит глубокий траур –
На вычурном застыла пьедестале,

Громоздком и с перилами. Наверно,
Торжественностью образа проникся
Приверженец эстетики модерна –
Есть даже знак фотографа – А. Сигсон.

Вот комната. Над книгой тетя Рая.
Еще курсистка? Учится? А это?
На столике, в тени желтеют с краю
Весьма замысловатые предметы […]

А это брат задумчивой курсистки  
И прадед – оба эдакие денди.         
На них видны на некие изыски
Совсем не зря потраченные деньги.

Натянуты слегка? Ну что вы! Бросьте!
Представьте, как они походкой вялой
Фланируют, помахивая тростью,
Вдоль по Крестовой или по Стоялой. […]

…Взгляд пращуров из тьмы плюсквамперфекта
Лукав и испытующ: поглядим, как
Ты ищешь взглядом, явятся ли те, кто
И над твоим задумаются снимком.

Воспоминания – богатство старости. Ф. Раневская

Прекрасно сказано! Перешагнув семидесятилетний рубеж, я оказалась в плену своих воспоминаний, далеких и не очень далеких, и жизнь прожита, такая длинная жизнь, и было в ней столько интересного, непонятного, тревожного, что иногда удивляюсь, – господи, да неужели я столько прожила? А сколько воспоминаний еще бережет память о днях очень давних, когда мои бабушка и дедушка были детьми.
Мне хочется их удержать. Может, Миша или Люкашка почитают их когда-нибудь на досуге (не скоро они его дождутся) своим детям, моим замечательным внукам Наташке, Пашке, Катюшке. Еще у меня есть сестры, племянники, внучатые племянники. Только правнуков пока нет.
Вот и хочу рассказать им, откуда, из какого роду вышли они, кто были их деды, прадеды, прапрадеды…
Дальше я, конечно, и сама не знаю.
В свое время, когда я была маленькой, ну, не очень – лет 10-12 и далее бабушка мне часто рассказывала и о детстве своем, и о юности, и о жизни своих родных.
Я любила ее слушать и задавала ей всякие вопросы; и странно, время вроде бы не бежало так стремительно, как сейчас оно мчится: не успеешь оглянуться – день канул, а ты вроде бы и сделать ничего не успел.
Мы усаживались с ней на печку-лежанку; дымила коптилка, на стенах плясали наши тени, где-то в глубине комнаты возилась моя младшая сестра Шурка…
А мы разговаривали, говорили, о чем придет на ум.
Чаще говорила бабушка.
Сейчас я думаю, откуда у неё брались силы, чтобы после рабочего дня, - дня длинного, забитого уроками, проверкой тетрадей, очередями, нехитрой стряпней, круженьем по дому, - еще ублажать меня рассказами о прошлом или вести беседы о чем-то.  Да было о чем.
Иногда она говорила: «отстань, сегодня некогда мне». А я канючила: «ну, когда расскажешь, когда поговорим?»
Сейчас даже трудно поверить, что это было, что часто ко мне заходила моя подружка Нина Киселева, и мы усаживались вместе, а бабушка, обняв Шурку, говорила нам о Пушкине, читала наизусть сказки и «Полтаву», которую любила более всех других поэм; иной раз удивляла нас историями из жизни древних римлян, а то просто читала нам что-нибудь по-немецки. Почему по-немецки?
Мы не были особо прилежны в изучении немецкого языка: во-первых, мы с немцами воевали («зачем же учить язык этих гадов?»), во-вторых, настоящей речи мы не слыхали, а читать «Anna und Marta baden» или что-то вроде этого было и вовсе неинтересно.
А тут сидим, уши развесили и слушаем Гейне в хорошем исполнении на немецком языке, и хоть непонятно, но удивительно, и даже хочется и самим также почитать хотя бы.

Следующие восемь-девять лет я опущу пока, но обязательно вернусь к ним позже.
А сейчас – 1951 год. Мы живем вдвоем с бабушкой. Ей 68 лет, мне – 19. Моя милая незабвенная подруга – бабушка кажется мне старухой. Я уже работаю в школе, вечерами учусь на курсах,  организованных Ярославским пединститутом. Свободного времени очень мало, но бабушка освободила меня от всякой работы по дому. Она ходила на базар, стояла в очередях за сахаром, мукой и пр., готовила, мыла посуду, стирала и гладила, мне оставалось ходить на колонку за водой, вынести на помойку (знает ли молодежь это слово?) «отходы», пришить пуговицу или поставить заплату на чулок, так – по малости. Ну, и потом мы ходили вместе с ней на Волгу белье полоскать. Это было интересное занятие! И даже опасное: однажды, поскользнувшись на обледенелых мостках, я нырнула в студеную воду, правда, только по колено. Ухватившись за рейки, на которые женщины вешали прополосканное белье, я выбралась на мостки и бегом бросилась домой, оставив бабуле и корзинку с бельем, и санки.
Мне казалось, что жизнь моя вполне прекрасна. Поздними вечерами пока я писала планы уроков, бабушка ставила самовар. Какой он был симпатичный, пузатый; он стоял на лежанке, его труба уходила в печную отдушину, вода кипела в нем, булькала под крышкой. Мы садились пить чай. Это был час отдохновения для нас обеих. Обсуждали прошедший день, вкусно хрустели сухарями, сушками или ели хлеб с вареньем, строили планы на будущий день, а потом садились на нашу старую любимую лежанку и начинали разговор о днях минувших. Я очень любила ее рассказы о старине, она была замечательным рассказчиком, а я – благодарной слушательницей.

Когда бабушки не стало, я дала себе слово, что напишу о ней.

Бабушка
Родилась моя бабушка 30 июня (13 августа) 1884 года в семье патриархальной, зажиточной, но отнюдь не богатой.
Родители ее Иван Александрович Ендогуров, отставной майор из личных дворян, и мать Юлия Николаевна Голубина, из мологских крестьян, имели два дома. Один из них, - зимний деревянный одноэтажный с мезонином, - находился в двадцатом квартале по улице Крестовой (как следует из архивной справки). Дом принадлежал матери, вдове купца II гильдии Голубина  Александра Петровича, умершего в 1879 году.
Бабушка показывала мне этот дом. Простенький, серый в наше время, он стоял во дворе кинотеатра «Центральный». А в те далекие годы с него начинался новый квартал.
Не помню точно, когда он был снесен, но до 1960 года он дожил.
Отец Иван Александрович также имел свой дом, тоже деревянный, но значительно больший, двухэтажный, находившийся неподалеку от Софийского женского монастыря.
При доме трудами отца был разбит большой сад, в котором росли яблони, сливы, вишни и разные кустарники. Прадед любил заниматься садом, делая прививки, ухаживал за кустами смородины и крыжовника, разводил цветы, старательно создавал парковый ансамбль с аллейками, беседкой, клумбами.
По дорожке можно было спуститься к речке Коровке, которая по весне становилась настоящей рекой.
По рассказам бабушки, отец был старше мамы. В семье, кроме Шурочки, было двое детей - Коля и Лиза – дети Юлии Николаевны от первого брака, усыновленные Иваном Александровичем.
Старший брат Николай, закончив курс Рыбинской мужской гимназии, поступил в Московский университет на медицинский факультет, Лиза училась в Мариинской женской гимназии, где там же в дальнейшем предстояло учиться и Шурочке.
В доме царили покой и согласие.
Юлия Николаевна была глубоко религиозной, мужа уважала, слушалась, может быть, не всегда, и гордилась тем, что могла называться барыней.
Женщина она была умная, хотя и необразованная.
Семейная история гласит, что однажды мать ее Мария Игнатьевна Седунова, мологская крестьянка, решила показать дочке Рыбинск да навестить родных. Лошадка резво бежала, но… вдруг остановилась: перед ней стоял местный юродивый. На Руси их уважали, и потому обе женщины поздоровались с ним ласково, а тот, глянув на них, сказал: «Что, Игнатьевна, дочку замуж выдавать будешь?» - «Да уж как придется, божий человек». «Дело хорошее, - молвил он и, распахнув зипун, вытащил булку, протянул ее Юленьке, сказав при этом, - на тебе, купчиха». Постоял маленько, вытащил другую булку, сопроводив ее пожеланием, - на тебе, барыня!»
На удивление всем родным Ю.Н. Седуновой предсказание сбылось, и первым мужем ее стал Александр Петрович Голубин, купец, державший небольшой бакалейный магазинчик. Он находился на Пролетарской улице (тогда и сейчас – Стоялая); в 50-60-е годы там был книжный магазин, и мы с бабушкой частенько туда заходили, покупали книги, художественные издания, альбомы. Мы собирали заново свою библиотеку.
Огромной библиотеке, собранной дедом, был нанесен непоправимый урон в годы революции, голода; книги жгли, т.к. бабушка боялась за их содержание, не соответствовавшее послереволюционному времени. Во время Отечественной войны книги меняли на хлеб, постное масло, овсяную лузгу и снова жгли, надо было растопить буржуйку, конечно, их и воровали.
Впрочем, я ушла от темы.
В 1879 году Александр Петрович умер в возрасте 36 лет; на руках Юлии Николаевны остались дети Коля и Лиза, бакалейная лавка и дом. Детьми занималась бабушка Мария Игнатьевна, а Юлия Николаевна торговала. У нее появились подруги, тоже вдовушки. Все они были молоды; домашние хлопоты, заботы надоедали им так же, как они докучают и нам в 21-м веке.
Где же развлечься? Да можно сходить в театр, посмотреть спектакль, в антрактах показать себя, прогуливаясь по фойе. А еще лучше пойти на вечер в зал купеческого собрания, где устраивали танцевальные вечера.
По рассказам бабушки, Ю.Н. Голубина была замечена завсегдатаями, ее часто приглашали танцевать. Задорная кадриль и непонятный мне танец лансье очень ей удавались. Жить стало веселее, дети и домашние дела отошли на задний план, что совсем не нравилось ее маме.
Между женщинами возникли разногласия, и неизвестно, к чему бы в дальнейшем это привело, но случилось так, что Юлия Николаевна заболела, по-видимому,  серьезно. И Мария Игнатьевна решила снять для нее дачу.
Так их семья оказалась в большом загородном доме у барина Ендогурова. Большой ухоженный сад, речушка Коровка, лошадь и, конечно, приветливый степенный хозяин произвели на женщин прекрасное впечатление.
Крестьянка из Мологи Мария Игнатьевна решилась посватать дочь за хозяина, и получила его согласие. Так Юлия Николаевна стала барыней, владелицей большого хозяйства: два дома, замечательный сад, разная живность, в первую очередь конь Грачик. И барыня позабыла о веселой жизни своей, стала образцовой хозяйкой.