«Рыбинская среда» благодарит читателей за множество теплых откликов на серию материалов в рубрике «Память» - и продолжает знакомить читателей с фрагментами книги воспоминаний Адольфа Конастантиновича Павлова.

Дед Иван с большой окладистой бородой, настоящий сказочный лесовик, жил один и держал большую пасеку. Любил он заглядывать к моей бабушке. Входит в избу и как-то странно крестится. Ткнет, бывало, себя перстом в лоб и три раза в живот. " Какой же это крест?» - недоумевал я. Дальше порога дед Иван в избу не заходил. Прямо на пороге и усаживался. В деревне деда Ивана за скупость, если не сказать жадность, не любили. Однажды бабушка попросила его принести медку внучонка побаловать. На следующее утро стук в окно : «Пеюха! - раздается глухой голос деда Ивана - вот он мед-от. Я на крыльце оставлю". Бабушка вернулась с небольшим блюдцем, заполненным не медом, а какими-то почерневшими сотами. Медом там и не пахнет. Плюнула бабушка в сердцах, обозвав деда старым жмотом, взяла блюдце - и к деду Ивану. Стучит в окно."Иван, спасибо за мед. Вот тарелочку я тебе на крыльце поставлю". И никаких объяснений и скандалов. Старик по скупости своей решил отделаться отходами, а бабушка, очевидно, хорошо знала соседа и вовсе не удивилась подношению. Нужно сказать, что моя баба Пина никогда не опускалась до скандала, за что ее и любили. Более того, зная ее незлобивый характер, ее житейскую мудрость шли к ней со своими бедами и проблемами. И всяк был уверен, что никому она ни о чем не расскажет, не разнесет по деревне. Бывало, приходит к ней удрученный мужик, молча усаживается на лавку. Бабушка усаживается рядом: - Ну что голову повесил, опять со своей поскандалил? - Никаких сил, Ивановна, нет. Совсем баба заела, хоть из дому беги, - сокрушается мужик. - А ты, парень, возле двери гвоздь вбей - начинает советовать бабушка. - К чему бы это? - недоумевает гость. -Да повесь ты на этот гвоздь чересседельник. Как баба у тебя начнет дурить, ты ее чересседельником и попотчуй. Сказывают, очень помогает в таких случаях." - Мужик недоверчиво смотрит на бабушку, не зная, что и подумать. А потом, развеселившись, обещает обязательно отыскать гвоздь и опробовать средство. В конце деревни у спуска с крутого берега к Ухре стоят и по сей день два дома, в которых обитало странное, по моему детскому понятию, семейство. Старший Павел Сергеевич Смирнов - здоровенный небритый мужик, матершинник, не дурак выпить. Была у него дочь Настя, прошедшая войну и вернувшаяся с фронта с ребенком. Она так и не вышла замуж, вековала до глубокой старости, но умерла не своей смертью. Ее в пьяном скандале зарезала собственная дочь. Ее брат - из тех непутевых мужиков, над которыми смеется вся округа. Здоровенный мужик, промышлявший ловлей кротов. И зимой, и летом ходил в меховой шапке и так же, как и мой дед летом, не носил брюк, шеголял в замызганных белых кальсонах. На плече большая из кротовых шкурок сумка. С соседями держался высокомерно, удостаивая разговора только моих родителей. Жив его сын Пашка - запойный пьяница и хулиган. Он из моих ровесников. Работал трактористом и не единожды в пьяном виде кувыркался с трактором с высокой дорожной насыпи. Кабина трактора всмятку, а ему хоть бы царапина. Вот уж действительно благоволит Господь к блаженным да пьяницам. Бывало, возвращается с работы домой, только ввалился в деревню, на всю улицу матюги. Жена, едва заслышав голос мужика своего, - ребятишек на руки и под гору к Ухре. Сидит в кустах на берегу до глубокой ночи, пока Пашка не угомонится. В начале деревни жило большое семейство Прозоровых. Старший - высокий худощавый и постоянно кашляющий дядя Федор. Он, если не ошибаюсь, тоже из питерских портных. В этой же семье родилась и выросла Мария Ивановна Камчаткина, будущая художница, закончившая в Ленинграде в 20-е годы Академию Художеств. Написанные ею портреты знаменитых рыбинцев, Петра Ивановича Павлова в том числе_ - в фондах нашего историко-художественного музея. Мария Ивановна оставила любопытные во всех отношениях воспоминания о своей учебе в Петрограде, об Академии. Среди ее воспоминаний есть страницы о Глебове, в котором был пионерский лагерь и где М.И. работала художницей. Из ее воспоминаний я узнал, что в этом лагере отдыхали дети австрийских рабочих. Для глебовцев они казались представителями иной цивилизации, равно как и для иностранцев жизненный уклад глебовцев ничего, кроме постоянного недоумения, не вызывал. Когда я написал об этом коренному глебовцу П.Д. Багудину, он подтвердил сказанное Камчаткиной и рассказал многие интересные подробности общения глебовских ребят с австрияками. Очень жалею, что своевременно не познакомился с художницей из Высокова. А ведь мог. Для этого и нужно то было лишь желание, А уж Петр Иванович Павлов непременно свел бы меня с нею. Увы! Дядя Федор страстный удачливый рыбак, рыбачивший только в одиночку. Мы страшно завидовали его рыбацкому искусству, пытались проследить его любимые места на Ухре, но, очевидно, был у него какой - то секрет, о котором мы понятия не имели. Приносил он домой улов, глядя на который ахали высоковцы. Соперничать с ним мог только мой папа. Баба Пина Прозорова, жена дяди Феди, колхозный бригадир. В ее обязанности входило ежедневно наряжать высоковцев на работу. Выглядело это довольно своеобразно. Постучав по висящему на березе лемеху, Прозорова собирала колхозниц - мужиков в деревне не было - и распределяла по работам. И тут начинался такой бедлам, хоть святых выноси! Кому - то вовсе не светило идти убирать навоз. Кто-то хотел поработать на льне, а его посылали возить снопы к риге. Крик невообразимый. С колхозных дел в запальчивости переходили на личности. Вспоминали недобрым словом всех и вся: кто у кого что утащил, скосил сено на чужой делянке, чей пацан забрался в чужой огород. Не забывали тут же упомянуть, что матка родила его, этого паскудника, пока мужик на фронте был... В деревне, послушать со стороны, - пожар да и только. Причем заведено было ругаться в открытую, на всю деревню с одного конца на другой. У Прозоровой пронзительный, визгливый голос, за что ее прозвали Паляло . Хорошо помню молодых тогда девчонок сестер - Лизу и Любашу Харламовых. Они разительно непохожи друг на друга. Лиза не по-деревенски хрупкая, уравновешенная и очень добрая. Любаша красива цыганской, нездешней красотой. Черные иссиня волосы, с трудом поддающиеся расческе и темные, с вызовом глядящие на окружающий мир глаза. Она и впрямь была красива. Да к тому же очень хорошо пела и была заводилой и на гулянье, и в работе, и в проказах. Я не видел Любу много лет. Выйдя замуж, она уехала из Высокова. Однажды, оказавшись в деревне ранней весной, решил совершить небольшую прогулку с моими учениками из оркестра. За разговором ушли очень далеко и оказались в деревушке, названия которой я сейчас и не припомню. Ребята проголодались, и я захотел напоить их молоком. Подошел к одному дому, возле которого возилась с дровами не молодая, одетая в старую фуфайку, женщина. - Не найдется ли у вас молочка? - обратился я к ней. Она подняла голову, и что - то очень знакомое мелькнуло в ее внимательном взгляде. Мы молча смотрели друг на друга, напряженно вороша память. - Люба! - нерешительно произнес я, - ты? Я не ошибся? Это ты Люба Харламова? Из Высокова? Взгляд ее потеплел, узнавая и, не веря себе, она всплеснула руками:" Адольф ? Внук бабушки Пины?" Вот так через много лет вновь повстречался я с певуньей и высоковской заводилой. Мало что осталось в этой располневшей, задавленной непосильным трудом и бытом женщине от той веселой суматошной Любаши. Лиза не осталась в деревне, а уехала в Москву. Жила там по лимиту, работая дворником. И надо же такому случиться - в шестимиллионной Москве мы встретились. Я служил в армии в Москве. Однажды, возвращаясь из увольнения, чуть не столкнулся с какой-то девушкой, которая не желала уступить мне дорогу и при этом интересовалась временем. Я что- то невразумительное буркнул в ответ и вдруг слышу: " Адольф, ты меня не узнаешь?" Поднимаю глаза - Лиза ! Мы не могли наговориться, вспоминая Высоково и высоковцев. Дом, где она жила вместе с подругами, располагался на Новопесчаной улице прямо против нашей казармы. Я стал частым гостем у Лизы. Уходя в увольнение, снимал военную форму и переодевался здесь в гражданское платье. Лиза и сегодня живет в Москве. Стала настоящей москвичкой. На лето сын привозит ее в Высоково, где она останавливается в небольшом домике, доставшемся ей после матери, тети Насти. Сын - капитан большого четырехпалубного корабля, что курсирует по Волге. Моим главным товарищем по Высокову был их младший брат Коля. У него что - то не в порядке со слухом. В армию его не взяли. Всю свою жизнь прожил в деревне. С Колей я осваивал премудрости рыбной ловли. Он учил меня делать удилища, поплавки. Вместе ходили мы по малину. И я не мог угнаться за ним в этом деле. Он знал и хорошо пел частушки. Позднее купил себе гармошку и научился неплохо играть на ней. Неплохо настолько, что играл кадриль на беседах и сам себе аккомпанировал, когда пел частушки. Наступило время, когда высоковцы перестали печь домашний хлеб, перешли на готовый, магазинный. Но купить его можно было только в Арефино. Вот туда, за 5 километров, хаживали мы с Николаем. Расстояние нас не смущало. В Арефино спешили к привозу хлеба, а отоварившись не торопились домой. Шли через Наволоки, где нужно было переходить Ухру по сваям старой мельницы. Тут мы обязательно купались. По дороге спускались в лощину, где росла красная смородина. Коля называл ее кнежанкой. И, конечно, мы много разговаривали. Николай делился высоковскими новостями, расспрашивал меня о городской жизни, дивился услышанному и не всегда верил. Любил рассказывать сюжеты фильмов, которые ему удавалось посмотреть в Ананьино. Я тоже эти фильмы видел, но в рассказе Николая было столько неожиданных, прошедших мимо моего внимания эпизодов фильма, что я слушал его с превеликим удовольствием. Ходили мы с ним и в кино - его демонстрировали в клубе. А это крюк не близкий, 3 километра в один конец. Возвращались с толпой высоковской молодежи поздно вечером и частенько отправлялись прямо на сеновал, куда загодя притаскивали старую фуфайку. Лет в 12 Коля уже работал подпаском, помогая пастуху. Я много времени проводил с ним на поле возле Ухры. Учился хлопать кнутом, помогал выгонять телят из кустов, случалось, отпускал его вместе с пастухом на обед в деревню, оставаясь приглядывать за стадом. Однажды - это было под Стариной, я остался за пастуха. Сижу под березой и вижу - снизу, с берега Ухры выбегает на поляну незнакомая собака. Коровы, овцы от нее врассыпную. Что такое? - удивился я. Никогда животные так не реагировали на собаку. А та и впрямь ведет себя как - то странно. Обегая коров, кружит возле овец, а потом вдруг хвать барана за горло и ну тащить его к реке. Так это же волк! - молнией пронзила догадка. Стало страшно! Я что было мочи закричал: " Волк! Волк! Помогите! " В это время по лесной тропе на дневную дойку к стаду толпой спускались высоковские бабы. Услышали они мой крик - и бегом. А волк с бараном тем временем уже переплывал реку, где его ждала волчица. Я все это успел разглядеть. Тетки принялись кричать, но волк уже вытаскивал барана на берег. Волчица подхватил его, забросила на спину - и в лес. Потом мужики с собакой пытались разыскать их. Куда там... Эпизод этот врезался в память во всех подробностях. Помню, после армейской службы приехал я в деревню а у Николая новый дом. "Откуда?" - спрашиваю. - Да вот купил в другой деревне и перевез сюда. - А кто собирал? - Да сам и собрал. Тяжелые бревна мужики помогли наверх затащить. А все остальное сам сделал, не велика премудрость.. Для меня это было непостижимо - своими руками, практически в одиночку построить дом. А Николай сумел это. Он безвыездно прожил в Высоково, долгое время работал на кирпичном заводе возле Наволок, в любое время года проделывая путь в 4 километра в одну сторону. Особенно тяжко бывало, как он жаловался, в половодье, когда Ухра вспухала, выходя из берегов. Единственный брод возле Белавкина становился непреодолимым. Приходилось идти в обход, путь удлинялся чуть ли не вдвое. Бывая там, я обязательно захожу к Николаю. Он искренне рад встрече, начинает угощать свежим молоком, а то и просто сунет в руки бутылку топленого, удивительно вкусного и жирного - такого в городе не купишь - молока.. Сядем рядом возле дома и начнем вспоминать молодые годы, себя, знакомых, многих из которых уже нет на этом свете. Жаль, что в те далекие годы нашего детства никто нас не сфотографировал. Взглянуть бы на себя и на своих приятелей той поры...

Адольф Павлов