Залогина знают все. Это как позывной, как пароль для входа в мир богемы, в тусовку. Причем все его знают с разных сторон. В первой половине дня его можно поймать в директорском кабинете "Творческой мастерской", где он выбивает для своего театра все: от денег на актерские зарплаты до досок для новых декораций. Вечером он играет на сцене. Занят почти во всем репертуаре. Обладая пластичным и многоплановым дарованием, он может изобразить всю мужскую палитру: от чеховского персонажа до комичного героя Аверченко. Он может выступить в роли конферансье на 70% публичных мероприятий Карелии, он может участвовать в 93 % пьянок и банкетов Карелии. Но он не забывает обегать правительство, Министерство культуры и все официальные инстанции, чтобы защитить своих коллег по цеху от чиновничьего произвола, "концепций развития" и тарифных ставок.

И, встретив его на улице, можно услышать как новый анекдот, так и фразу: "Починок, зараза, собирается актерский труд сделать самым низкооплачиваемым в стране". И далее следует непереводимая актерская речь. Вот и знают Залогина: одни — как актера, другие — как директора, третьи — как каламбурщика, а все остальные знают, что Залогин может высказаться национально лучше всех. Вот и в беседе с корреспондентом "Губернiи" Геннадий Борисович употребил 18 раз слово, означающее распутную, нехорошую женщину, и пять раз прибавил эпитет, означающий конец или финал чего-либо, но охарактеризованный эмоционально, в народной традиции (далее по тексту это будут невинные сокращения в виде б. и п.). На вопрос, где же Залогин научился так смачно и вкусно материться, Г.Б. отвечает:

— Три высшие школы мата мною пройдены еще в молодости: военный городок, ГИТИС и флот. И хотя ругаться нехорошо, я смогу защитить диссертацию по русской нецензурной традиции.

Но оставим нехорошую женщину в покое, а обратимся к цензурной стороне вопроса. Ведь Залогин — театральная звезда, любимый актер, экономный и демократичный директор театра "Творческая мастерская" и прекрасный глава семьи. В обществе его супруги, детского невропатолога Натальи, и хорошенькой и восторженной дочки Аси проводить время не противно, а даже весьма приятственно. И хотя Залогины уже несколько лет пребывают в состоянии ремонта, то есть абсолютной разрухи, и хотя все они домой приходят поздно и не успевают приготовить ни бифштекс, ни парную телятину, засиживаться у них в гостях на руинах ремонтных работ и под пельмени более приятно, чем в богатых и отстроенных хоромах кого-либо из новых хозяев жизни. Залогины — это атмосфера. Что ни скажут, то афоризм, несмотря на б. и п. В один из славных зимних вечеров у Залогиных, в минуты, про которые в книгах пишут "тихий ангел пролетел", удалось узнать бесхитростную тайну детства Залогина.

— Геннадий Борисович, помнится, когда Вы снимались в сериале "Бандитский Петербург", режиссеру так понравились Ваши голубые глаза, что он даже назвал их ангельскими. И в финальной сцене, где Вас убивают, режиссер предложил Вам смерть с открытыми глазами. Наверное, в детстве Вас и впрямь звали Ангелом из-за этих голубых глаз?

— Коль уж Вы вспомнили про сериал, то, кстати, серию с моим участием покажут на днях. А про глаза, так это Вы польстили. В детстве меня все звали Генашкой, но на ангела я не был похож. У меня были огромная голова и худые ножки, все это смотрелось очень комично. Я был скорее не ангелом, а пай-мальчиком. Хулиганил в меру, дрался, если нужно было, но всегда слушался старших.

— Откуда такая любовь к дисциплине?

— Я вырос в военном городке. В Твери, где прошло мое детство, люди жили в основном простые, ткачихи и их семьи. А мы были довольно привилегированными детьми. Дети ткачих нас не любили, так как мы были всегда опрятными, хорошо одетыми, даже сытыми, военный паек всегда создавал иллюзию изобилия в семье.

— И родители, конечно же, прочили вам военную карьеру?

— Естественно. Да и я сам очень уважал и уважаю военных. В те годы это были сливки общества. Но образование в нашем военном городке было настолько хорошим, что я слишком рано начал мечтать об артистическом поприще. Сперва хотел податься в клоуны, но долгие занятия в драмкружке немножко перестроили мои мечты. Я заболел театром. В нашем ТЮЗе тогда главным режиссером был Роман Виктюк, в Драму приезжал со своими постановками сам Товстоногов, так что я видел слишком много хороших спектаклей. Так и подхватил эту театральную болезнь.

— Несостоявшаяся мечта стать клоуном иногда дает о себе знать?

— Да, этим летом я отправил своих девчонок на отдых, а сам проводил время в Твери. И как-то по телефону говорю Наташе: "Угадай, где я сегодня был?" Она перебрала все варианты: от друзей до пивнушек. Но так и не угадала. А ходил я в цирк. В Тверь приехал на гастроли Московский цирк, но попасть на него оказалось сложно, так как весь город бурлил из-за концертов памяти Михаила Круга. Он — наш земляк. Как вы помните, прошлым летом его убили, и вся братва стояла на ушах. Было просто опасно выходить на улицы. Вся Тверь была заставлена "мерседесами" и "БМВ". Но я пробился сквозь этот заслон и сходил-таки на клоунов. Не предал мечту.

— Вот откуда любовь к клоунаде. Видимо, разыгрывать в театре любите до сих пор?

— Я-то как раз меньше люблю, чем молодые актеры. Однажды меня неплохо разыграли. Мы были в Сегеже на гастролях. Я утром по старой привычке пошел к киоску за свежей прессой. Замечаю, что люди на меня как-то подозрительно смотрят. Я не могу понять, в чем дело, вроде хорошо, импозантно одет, свежевыбрит и надушен. И вот у киоска подходит ко мне человек пролетарского вида и говорит: "Слышь, мужик, у тебя там какая-то х..я сзади". Смотрю, а на пальто приколот свиной пятачок. Так молодежь подшутила над директором.

— Они что, страх потеряли, уже Вас совсем не боятся? Это что, издержки Вашего демократического руководства?

— На самом деле у нас очень хороший семейный театр, такой, о котором говорил Станиславский. На розыгрыши у нас обижаться не принято. Да, меня все называют Генкой, но меня это больше устраивает, чем в других отраслях фальшивое уважение. Вот у медиков как: еще фурункул, б., не выдавил, а он уже требует, чтобы его Петром Максимычем называли. Пусть уж лучше Генкой зовут, но дело свое делают.

— Любите Вы своих актеров, я вижу. Наверное, и пьянство им прощаете?

— Пить и хулиганить — разные вещи. Я люблю выпить хорошего вина, водочки. Но у меня никогда не бывает бодуна. Я в этом смысле везунчик. А если актер пьет, это его дело. Он не должен пить в театре и уж, конечно, не выходить пьяным на сцену. Бывает, что актеры после банкета начинают буянить. И бывали случаи, когда я, уйдя домой раньше, вдруг узнавал от милиции, что мои там набедокурили. Однажды даже позвонил капитан милиции, представился и спросил, забирать ли актеров или мы сами разберемся. То есть моя репутация сработала, даже домой позвонили и посоветовались. В ГИТИСе мне тоже приходилось использовать свою положительную репутацию для спасения пьющих однокурсников. Мой друг Витька Сухоруков, ныне первая звезда России, уже в институте пил. А я был секретарем комсомольской организации. И моего влияния хватало, чтобы Витю в очередной раз не отчислили.

— А сами Вы были примерным мальчиком и тогда не пили?

— Ну да, не пил! Однажды так наклюкались дешевой бормотухи, закуска была, п., одна капуста. Отрубился я в общаге, а очнулся в осенней листве у памятника Пушкину. Такой был секретарь комсомола.

— Артистическая среда всегда предполагает некоторое алкогольное распутство.

— Да, об этом я узнал еще в армии. Служил я три года (тогда как в обычных войсках все служили только два) на флоте в пограничных войсках. Тут моя репутация пай-мальчика сыграла со мной злую шутку. На флот отбирали не по мускулам, а по мозгам. И вот у нас в мор-школе был шикарный оркестр, дирижер которого только-только женился. Но в Анапе, где я служил, наш оркестр и вся самодеятельность были очень востребованы. Мы разъезжали по колхозам, в одном — День урожая, в другом — корова отелилась, в третьем — вино молодое созрело. И мы мотались по полям и виноградникам как бродячие музыканты. И вот однажды приходит наш дирижер, весь исцарапанный. Спрашиваем, что случилось. Оказывается, он, возвращаясь с очередного праздника урожая, купил молодой жене огромный букет роз. Вошел в дом, с пафосом преподнес. А она этим букетом его по лицу отхлестала и произнесла сакральную фразу: "Надоела мне твоя артистическая жизнь".

— А Вам не надоела?

— Нет, я всегда мечтал о такой жизни. Я в школе был слаб по точным наукам, никогда не мог понять правила Буравчика или принципа сообщающихся сосудов. Но мой учитель физики всегда говорил: "Гена, ты отсутствуешь. Пересядь на последнюю парту, тебе, я вижу, физика не нужна будет, все равно станешь артистом".

— И как же Вы живете без знания правила Буравчика?

— Это смешно, но, только освоив актерскую профессию, я стал понимать то, что в школе не понимал. Потому что актерская работа развивает абстрактное мышление. Хорошо, что мой учитель физики не стал ломать, не заставлял меня зубрить. И когда я приезжаю в Тверь, мы с ним всегда встречаемся, и я вижу, что он мной по-настоящему гордится.

— А одноклассники?

— Мы встречаемся с ними каждый год и все очень крепко дружим. Я всегда привожу им фотографии звезд — моих друзей. Для меня дружба с Догилевой, Стояновым, Сухоруковым, Меньшиковым, Илзе Лиепа — это обычная жизнь. Для них же это праздник. Они все гордятся тем, что я стал актером, что дружу с лучшими актерами страны. И самый лучший комплимент для меня, это когда ребята говорят: "Генка, ты все такой же простой, ты не зазнался".