Молодые ребята возвращались из рейса седыми

"Уходя в море, мы прекрасно понимали, что можем и не вернуться. Каждый раз перед выходом готовились к смерти: оставляли товарищам адреса родителей (у кого есть); вещи в тумбочке складывали — если что, родным передать; и бутылочку — помянуть, если не вернемся", — вспоминает Николай Константинович Яковлев, юнга Северного флота, кавалер орденов Красной звезды и Отечественной войны II степени.

Когда началась война, Николаю было 15 лет. "Нас тогда срочно эвакуировали на Урал, — вспоминает он. — Мы грузили в вагоны токарные станки, а в это время Петрозаводск бомбили, кругом рвались снаряды". В тылу сидеть не хотелось, и Яковлев уже собирался с товарищами бежать на фронт, когда узнал, что организуется Соловецкая школа юнг. Несколько раз мальчишки ходили в военкома, но там неизменно отвечали: придет время — призовут. Наконец в 1942 году Николай попал в Архангельск, а затем на Соловки в учебный отряд. В 16 лет принял присягу.

"Мы все мечтали быть подводниками. Видели, как они возвращаются из плавания, веселые, дружные, небритые, все в орденах и медалях. Но попасть в подводный флот сложно, потому что здоровьем нужно обладать немалым". Им-то как раз Яковлев и отличался, как-никак чемпион Северного флота по лыжам и плаванию. И добился своего — встал у руля на подлодке "С-103".

"Флот — это не пехота, — рассказывает Николай Константинович. — Мы там со штыком на немца не шли, на амбразуры грудью не бросались. Наша задача — стоять на вахте как следует и точно бить по врагу. И мучиться в море. На подлодках физические нагрузки очень сильные, и туда брали только здоровых и выносливых. Самое большое мучение, когда воздуха не хватает. Вялость, сил нет, многие в обморок падали. Целый месяц одежду с себя не снимали, потому что холодно, надо беречь электричество".

"Когда бомбежка — тут вспомнишь и папу, и маму, и всех счастливых, кто на берегу и может укрыться. Трудно представить тем, кто не пережил. Вдруг внезапно гаснет свет, жуткие удары раздаются, как будто ты сидишь в железной бочке, а сверху кто-то колотит кувалдой. Лодку болтает из стороны в сторону, вода течет, надо пробоины заделывать. Мы смотрим друг на друга "квадратными" глазами и думаем: пронесет или нет. А если на вахте — тут и думать некогда. Что происходит в соседнем отсеке, не знаешь. А закон моря такой — если там что-то случилось, помочь ничем нельзя. Открыть люк — преступление, потому что лодку может залить водой. Бывали случаи, когда корабль приходил на базу и первый отсек был затоплен. А люди, наши друзья, там погибли. Погибая, они могли, конечно, открыть люк и вырваться из отсека, но закон моря суров. Я видел не раз, как на берегу из лодки откачивали воду и вытаскивали тела товарищей.

Уходили в море ночью, чтобы противник не заметил, и только в море уже вскрывали пакет с заданием. В плавании находились примерно по месяцу. Шторма были только на руку — так противник не заметит. Зато после месяца качки на берегу ужасно шатались. Время в море проходит быстро: выходишь в море — пирс весь в снегу, возвращаешься обратно — пирс чистый, снега нет.

Атака обычно так происходит: разведка докладывает: в такой-то точке ждите вражеский корабль. Ждем, наблюдаем в перископ. Командир дает команду:"Готовность №1". Мое дело — держать курс. Штурман рассчитывает скорость противника, нашу — и пускаем торпеду. Если так рассказывать, то все как-то просто выглядит. На самом деле это большие переживания. Мы и в сети попадали, и минрепы задевали (минреп — стальной трос, на котором держится мина). И в минное поле заплывали, сознательно, чтобы успеть противника перехватить. Ребята молодые седели от такого. Сидишь внутри и слышишь, как снаружи минреп скребет по обшивке. Смерть скребет. Помогали все выдержать дружба и стремление быстреe победить врага. Когда торпеду в аппарат заряжали, краской писали на ней "За родину".

День Победы экипаж подлодки "С-103" встретил в море. "Сводки из Берлина все время поступали, и мы дней за пять уже знали, что близится конец, — вспоминает Николай Константинович. — Мы ушли в море, но ни с того ни с сего пришел приказ прибыть на базу. Это было 8 мая. И нам говорят: война кончилась. Все выскочили на пирс, офицеры из ТТ стреляют. А я вышел, сел на кнехт и подумал: "Ну ладно, Колька, жив остался".

В июне пришла спецкоманда — отправить представителя на Парад Победы в Москву: с боевого корабля по одному человеку (личный состав — 60 человек). Первый претендент комиссию не прошел, второй — тоже. "Мне сказали: "Давай, Яковлев, иди, ты пройдешь". Комиссия выбирала самого сильного, выносливого, статного. Нужно было, чтобы рост был не менее 172 сантиметров, чтобы не было кривизны ног и чтобы умел четко выполнять все команды. "Я в ботинки подложил войлочную стельку, чтобы повыше быть, отгладил брюки. Комиссию прошел нормально. А тех, кто не прошел, отправили на Дальний Восток, в морскую пехоту, война с японцами ведь продолжалась. Или за кораблями в Англию. Я, кстати, тоже мечтал туда попасть".

Перед Парадом Победы тренировались почти полмесяца каждый день. Сам участник парада признает, что это было нелегко — целый день вышагивать строем и выполнять, все команды. "На самом параде, помню, стоим — а из Кремля, гарцуя на лошади, выезжают Жуков и Рокоссовский. Поздоровались, прошли, всех поздравили, мы им — трехкратное ура. Ребята говорят: "Колька, запомни, ты вошел в историю". Я такую гордость испытывал за Северный флот, за лодку, за наш родной город Петрозаводск. Сам про себя подумал: простой мальчишка, вывез станки на Урал, воевал, на Параде Победы был... Мы прошли по Красной площади, сзади нас бросили фашистские знамена (мы их еще пощупали для истории). А когда пошли по улицам Москвы, народ весь сплотился вокруг нас, тесно-тесно, приходилось протискиваться. Все кругом обнимают, цветы дарят, кричат что-то, рассказывают, целуют".

На Параде Победы в Москве Николай Константинович был трижды. Сейчас Николаю Яковлеву 78 лет, у него уже 4 правнука. Каждый год он неизменно ходит на охоту и рыбалку. А про военные годы говорит: "Ничего особенного такого мы не сделали, мне кажется. Воевали — ну так надо было. Трудно, конечно, было, очень трудно. Но геройства в душе нет. Это же был наш долг".

"Андропов принимал меня в комсомол, а Мерецков парился в нашей бане"

Бориса Константиновича Денисюка война связала с морем на всю жизнь. Как и многих в Карелии, в начале войны Бориса с семьей из Беломорска эвакуировали в Сибирь. Он тогда учился в седьмом классе. "В Сибири я сразу пошел на работу, на всю семью у нас приходилось две пайки, моя и мамина, — вспоминает Борис Константинович. — Но долго я там не остался, решил вернуться обратно в Беломорск, со мной захотела и бабушка. Вся страна в то время — 1941 год — ехала с Запада на Восток, отступая с фронта, а мы с ней поехали обратно, против всей страны.

Кое-как на товарных добрались до Вологды, но там стало совсем плохо. Кругом был страшный голод. Бабушка уже ходить не могла. У меня опухли ноги так, что валенки было не снять. Люди кругом умирали от голода. Каждое утро с вокзала выносили трупы тех, кто не проснулся. Я тогда от голода потерял полностью память и слух. Они потом только восстановились, через несколько месяцев. Нас спасла одна знакомая, которая когда-то жила у нас в Беломорске и вот случайно встретилась нам посреди России. Она, врач, выходила нас, выкормила, потом посадила в военный эшелон к летчикам и отправила в Плесецк. Беломорск в то время был прифронтовым городом, могли туда и не пустить. Но через какое-то время я туда все же вернулся. Ехал вместе с офицерами, большими чинами, и по дороге показывал: "Вот мой дом, вот моя баня". Они заинтересовались баней и приходили потом мыться. Вместе с ними и Мерецков приходил. Я с ними не общался, маленький был, общался отец (он служил снабженцем на базе Военторга). Я думаю, что даже командующий Карельским фронтом с ними был. После бани стол накрывали, а если что недокушали, нам оставалось. Голод не тетка.

С Мерецковым судьба меня потом еще раз свела. Он приезжал на корабль после войны. Привез в подарок двух медвежат, Мишку и Машку, которые так и жили у нас на корабле. Командующий фронтом подарил нам почему-то пианино.

Брат мой в то время был в Карелии партизаном. И я пошел к Андропову проситься в партизаны. Сам Андропов тогда находился в Беломорске, как и многие высокие военные чины и начальство, и даже московские артисты. Петрозаводск был захвачен оккупантами. Андропов сказал, что возраст у меня уже призывной (16 лет) и я пойду служить в соответствии с призывом. В 1943 году в июне я ушел служить. Перед этим Андропов принял меня в комсомол. Сначала нас отправили в Мурманск, где мы попали под бомбежку. Оттуда пешком пошли в Североморск. А потом обратно повезли в Соловки учиться. Я попал в школу связи. Проучился зиму и отправился служить в эскадру радистом.

Мы обеспечивали связью все рода войск. Все радиограммы были зашифрованы. А вот на ультракоротких волнах разговаривают открытым текстом. Иногда по радио слышно было, как летчики ругаются в бою. Каждый день мы выходили на связь с другими радиорубками и уже знали друг друга по именам, узнавали по голосу, хотя находились в разных концах страны и никогда друг друга и не видели.

День Победы мы встретили на корабле, стояли на рейде. Англичане, стоявшие рядом с нами, узнали о победе раньше: у них вдруг все стали салютовать. А через несколько минут узнали и мы, стали кричать, стрелять из разного оружия. Остановил нас только командующий, который дал приказ прекратить стрельбу. Потом был Парад Победы в Североморске, где выстроились все корабли Северного флота.

...После войны я служил в Севастополе на эсминце. Оттуда демобилизовался, но с морем так и не расстался. Выучился сначала на штурмана, потом на капитана. И всю жизнь проработал моряком".