Столетие со дня рождения Бориса Сергеевича Кузина, выдающегося ученого, талантливого публициста, научного руководителя Института биологии внутренних вод Российской Академии наук, в наших СМИ прошло незамеченным. Хотя круглых дат в 2003 году было целых три: в 1953 году Борис Сергеевич приехал жить и работать в Борок, а 26 апреля 1973 года его не стало. Сто, пятьдесят и тридцать лет - как мелкий пунктир в истории всей страны. И в то же время эти даты как вековые отметины в судьбе человека.
На ярославскую землю Кузин приехал по приглашению И.Д. Папанина, возглавлявшего институт. Именно благодаря альянсу талантливого организатора, каким был И.Д. Папанин, и талантливого ученого биологическая станция в Борке превратилась в ведущий институт отделения биологических наук АН СССР. Но это не единственная заслуга Кузина. Он был поэтом и мыслителем, и в полной мере масштаб его литературного дарования стало возможным оценить лишь недавно, когда в петербургском издательстве "Инапресс" вышла в свет книга "Борис Кузин. Воспоминания. Произведения. Переписка. Надежда Мандельштам - 192 письма к Б. Кузину". Небольшой тираж этой книги (полторы тысячи экземпляров) почти сразу сделал издание раритетным. Однако именно в нем впервые была собрана и систематизирована проза Кузина. В Борке к этому изданию отнеслись с большим интересом, но и с ревностью. Ведь сотрудники Государственной публичной библиотеки Петербурга, приехав в Борок, искали лишь дополнительные сведения о жизни и творчестве Мандельштама, которому Кузин был близким другом. Практически весь рукописный архив Бориса Сергеевича, таким образом, оказался в Петербурге. И только последующая работа с ним открыла специалистам, что Кузин - «автор великолепной прозы, человек оригинально мыслящий, обладающий безукоризненным слогом и незаурядным чувством юмора», и что его архив представляет самостоятельный интерес для всех, кто читает по-русски.

«КОГДА БЫЛА ЕЩЕ РУССКАЯ НАУКА.
ХОТЯ И СО СМЕРТЕЛЬНОЙ БОЛЕЗНЬЮ В СЕРДЦЕ…»
Кузин родился в 1903 году в Москве. Отец его, по профессии бухгалтер, отличался способностями к языкам и музыке, был энтомологом-любителем, членом фаунистической комиссии при зоологическом отделении Московского университета. Семья, в которой было пятеро детей, жила очень скромно. В 1920 году Борис Кузин стал студентом естественного отделения физико-математического факультета Московского университета, которое окончил в 1924 году по специальности "Зоология описательная". "...При всей трезвости оценки университетской жизни 20-х годов нужно признать, что это был период исключительный, - писал Борис Сергеевич о роли МГУ в своей жизни. - На какой-то десяток лет, начиная с 1919 года, университет… словно бы вернулся к своему средневековому прототипу. Он стал Коллегией, в которой профессора и студенты составляли нечто единое. Таким он не был до революции. И таким он перестал быть через 12-13 лет после нее".
После окончания университета Б.С. Кузин работал старшим научным сотрудником Тимирязевского государственного института, а затем Зоологического института МГУ.
В те годы и возникла дружба Бориса Кузина с Осипом Мандельштамом, которая длилась несколько лет.
Причиной ареста и ссылки Бориса Сергеевича стало известное и гибельное для многих стихотворение Мандельштама «Мы живем, под собою не чуя страны…», в котором каждый слышавший его легко угадывал черты «вождя народов». Вот как писал об этом сам Борис Сергеевич: «Кто-то сказал, что, чтобы быть гениальным писателем, нужно иметь гениального читателя. Осип Эмильевич говорил, что чем сильнее стихи, тем труднее их читать. Но и не легче постигнуть их силу самому! И какая ответственность заявить гениальному автору, что ты и есть тот, для кого он писал!...Еще до знакомства с Мандельштамом я слыхал, что он человек очень трудный и с тяжелым характером. Как могло сложиться такое мнение? Думаю, что оснований для него могло быть достаточно. Посредственные люди не выносят в других положительных качеств, каких они лишены сами. Они не верят, что такие качества вообще существуют, и воспринимают чужую проницательность, порядочность, щедрость, доброту и т.п. как притворство или ханжество. Но особенно они не переносят остроумия. Если принять, что самая чувствительная часть человеческого тела - карман и что самую быструю и острую реакцию обычно вызывает боязнь всякой материальной утраты, то на втором месте следует поставить страх перед насмешкой. А остроумный человек всегда в этом отношении потенциально опасен.
Дружба с Мандельштамом была тяжела и мне. Но по единственной причине - страшно было видеть, как он, словно нарочно, рвался к своей гибели…
...Однажды утром Осип Эмильевич прибежал ко мне один (без Надежды Яковлевны) в сильном возбуждении, но веселый. Я понял, что он написал что-то новое, чем было необходимо поделиться. Этим новым оказалось стихотворение о Сталине. Я был потрясен им, и этого не требовалось выражать словами. После паузы остолбенения я спросил Осипа Эмильевича, читал ли он это еще кому-нибудь. - "Никому. Вам первому. Ну, конечно, Наденьке..." Я в полном смысле умолял Осипа Эмильевича обещать, что Надежда Яковлевна и я останемся единственными, кто знает об этих стихах. В ответ последовал очень веселый и довольный смех, но все же обещание никому больше эти стихи не читать Осип Эмильевич мне дал. Когда он ушел, я сразу же подумал, что немыслимо, чтобы стихи остались неизвестными, по крайней мере, Евгению Яковлевичу (брату Надежды Яковлевны) и Анне Андреевне, при первой же ее встрече с Осипом Эмильевичем. А Клычкову? - Нет, не сдержит он своего обещания. Слишком уж ему нужно Читателя! Советчика! Врача!
Буквально дня через два или три Осип Эмильевич со сладчайшей улыбкой, точно бы он съел кусок чудного торта, сообщил мне: "Читал стихи (было понятно, какие) Борису Леонидовичу". У меня оборвалось сердце. Конечно, Б.Л. Пастернак был вне подозрений (как и Ахматова, и Клычков), но около него всегда увивались люди (как и вокруг Осипа Эмильевича), которым я очень поостерегся бы говорить что-нибудь. А самое главное - мне стало ясно, что за эти несколько дней Осип Эмильевич успел прочитать страшные стихи еще не одному своему знакомому. Конец этой истории можно было предсказать безошибочно. Даже несколько удивительно, что в надлежащее место стихи попали только через год.
В 1934 году отправился в ссылку Осип Эмильевич, а весной 1935 забрали меня».
«…Первое время в лагере Кузина использовали на общих работах, - пишут в «Заметках к биографии Б.С. Кузина» его коллеги из Борка М.Н. Корнилов и М.А. Давыдов. - После зимы 1935-1936 гг. резкое ухудшение здоровья и новые друзья-зоологи помогли ему перевестись на опытное сельскохозяйственное поле. Лагерная жизнь стала легче. Можно было даже продолжать научную работу. С помощью опытных специалистов-солагерников Б.С. Кузин овладел новой специальностью - паразитологией сельскохозяйственных растений». После освобождения в середине 1937 года Кузин продолжал находиться в ссылке в Казахстане, работая сначала на Шартандинской сельскохозяйственной станции Казахского института земледелия, а в дальнейшем, до 1953 года, - на Республиканской станции защиты растений Казахского филиала ВАСХНИЛ.
Там, в Казахстане, Борис Сергеевич впервые встретился с человеком, который позднее стал одним из близких друзей ученого уже здесь, на ярославской земле. Действительно, пути Господни неисповедимы. И два бывших лагерника – биолог Кузин и мологжанин по месту рождения, монах Павел Груздев – через много лет стали своеобразными центрами притяжения для тех, кто искал смысла жизни. Отец Павел Груздев принял приход в Верхне-Никульском в 1960 году. «Старинное село Верхне-Никульское и современный академгородок Борок явились чем-то вроде духовного средоточия, где пересекались нервные узлы эпохи, - пишет Наталия Смирнова, автор только что вышедшей в издательстве «Китеж» книги «Последний старец», целиком посвященной наследию архимандрита Павла Груздева. – Если об отце Павле Груздеве часто говорят, что это человек из того мира, «когда еще русский народ был», то о Кузине, Кузнецове, Арцимовиче и Фортунатове можно сказать, что это люди той эпохи, когда была еще русская наука, и русская культура, хотя и со смертельной болезнью в сердце…»
Несмотря на «смертельную болезнь в сердце», Кузин притягивал к себе всех, кому пришлось работать под его началом. «Атмосфера в институте – или, как говорят, моральный климат – во многом зависела от прекрасного человека и большого ученого Бориса Сергеевича Кузина», - пишет в своих мемуарах «Лед и пламень» сам Иван Папанин. «Совершенно свободный от какой-либо начальственной «вельможности», Кузин каждого входящего в его кабинет встречал, встав из-за стола, шел навстречу и предлагал сесть», - цитирует воспоминания его сослуживцев та же Н. Смирнова.
На пенсию Борис Сергеевич вышел в 1970-м. Рассказывают, что в Москве у него была квартира, однако он остался доживать свой век в Борке. Завещал похоронить себя в Верхне-Никульском по церковному обряду. И в Великий четверг 1973 года, 26 апреля, в Троицком сельском храме ученого отпевал тот самый отец Павел Груздев, с которым Борис Сергеевич познакомился в казахстанской ссылке…
Б.С. Кузин оставил богатое научное наследие. В числе прочих изданий под его руководством была написана монография "Рыбинское водохранилище и его жизнь".
Мировоззрение Бориса Сергеевича Кузина, разумеется, отразилось в его воспоминаниях, а более всего – в философской прозе. Вероятно, способность И.Д. Папанина снабдить подопечных всем необходимым для жизни и занятий наукой была такова, что «под его крылом» большинство ученых чувствовали себя в безопасности, и это способствовало разнообразному проявлению внутренней свободы. «…Занятие наукой - дело творческое, - писал Борис Кузин. - А если это так, то и в нем есть элемент прекрасного. Научная задача может быть решена различными способами. Из них одни неуклюжи и громоздки, другие остроумны и изящны. Этот эстетический момент, вероятно, и составляет высшую ценность в науке. Раз он имеется налицо, то уже можно не заботиться о конечной цели научного исследования»…
Человек разнообразных способностей, Борис Сергеевич счастливо сочетал в себе черты мыслителя и художника. Глубокое знание мировой культуры позволяло ему делать выводы, неожиданные для советского ученого XX века, профессора, доктора биологических наук. Незадолго до смерти он писал: "Только полное понимание трагизма жизни с начала и до конца и собственный опыт глубокого и нескончающегося страдания имеют право сознательно принять жизнь такой, какова она есть, и считать ее в конечном итоге прекрасной. Но это возможно только при убеждении в существовании абсолютного начала... Постигнуть его природу невозможно. Но мне довольно убеждения, что оно существует и дает о себе знать...»

Анна Романова