Маленькая, словно Дюймовочка, уроженка Великой губы Прасковья Кошелева с детства отличалась от своих сверстников феноменальной памятью. "За одну такую маленькую мне десять больших не надо, — говорил начальник штаба Карельского фронта. — Шифруй, Паня, шифруй!" И она строчила на своей машинке документы с грифом "совершенно секретно".

Финский язык по пять рублей

В 1941 году Прасковье исполнилось 20 лет. Несмотря на юный возраст, она уже успела поработать в детском саду воспитателем и по приказу партии и правительства овладеть приемами первой медицинской помощи и финским языком. Приятнее всего было изучать язык соседей — за каждое воскресное занятие в 1939 году слушателю курса платили пять рублей.

Знание финского языка и навыки медсестры пригодились ведлозерской молодежи в том же 1939-м во время финской войны: "С первых дней войны в Ведлозеро стало поступать много раненых, особенно обмороженных. Пришлось даже на базе школы открыть госпиталь. Тяжелораненых принимали в районную больницу. Днем мы, комсомольцы, работали на своих местах, а ночью дежурили в госпиталях".

Утром 22 июня 1941 года Прасковья прихорашивалась у зеркала. В этот день жители Ведлозера готовились к празднику. Когда по радио диктор сказал, что будет передано важное сообщение Молотова, Паня уронила расческу и побледнела. О надвигающейся войне с немцами она уже слышала не раз. Даже в центральной прессе читала об этом вскоре после заключения между Германией и СССР пакта о ненападении. "Поживем — увидим", — отвечал завотделом пропаганды и агитации на вопросы любопытной комсомолки Кошелевой. То, что они вскоре увидели, долго не давало спокойно спать после войны.

Семнадцатилетние старики

Всех годных к строевой службе в Ведлозере сразу же отправили на южные фронта, женщин и детей эвакуировали. Финны захватывали деревню за деревней. В первую очередь атаковали Палалахту, где располагалась погранзастава. Противники обстреляли деревню, очистили от продуктов и промтоваров магазины и склады, оставили несколько своих человек для соблюдения порядка.

В это время местные власти решили создать отряды народного ополчения. Женщины с винтовками дежурили у магазинов и складов, а мужчины в лесу "в секрете" наблюдали за движением противника. Когда до Ведлозера финнам оставалось преодолеть 9 километров, правительство Карело-финской республики приказало эвакуировать оставшееся население. По дороге в Крошнозере она вместе с заключенными, направленными на оборонные работы, рыла траншеи и делала противотанковые рвы. Когда же наконец добралась до Пряжи, то увидела, как на обочинах дороги спали обессиленные долгим переходом люди.

Когда начали поступать первые раненые, в штате Пряжинской больницы были всего два врача и одна медсестра. Прасковью Кошелеву из райкома сразу определили в полевой госпиталь, который расположился в школе.

"Я дежурила палатной сестрой у тяжелораненых, — вспоминает Прасковья Яковлевна. — Когда солдатиков привозили — рыжих от дымовой завесы, обросших, — они все на стариков были похожи. В одном из таких "стариков" я узнала своего 17-летнего соседа Егора. Он-то мне и рассказал, как их собрали в клуб в Ведлозере, выдали винтовки 1895 года выпуска и отправили воевать. Никто из этих мальчишек даже не знал, как пользоваться винтовками, а финские "кукушки" (снайперы) метко стреляли".

Не женское это дело

В конце августа 1941 года Кошелеву пригласили в ЦК партии Карело-финской республики в Петрозаводск. Выдали ей анкету на 16 листах, где нужно было указать всех предков, где они похоронены и номера их могил. "Я даже не знала, что могилы номеруются", — говорит Кошелева.

Тогда 50 машинисток были мобилизованы для работы в штабе Карельского фронта.

Несколько суток прошло, прежде чем девушки попали в политуправление штаба в Беломорск, — поезд бомбили, их вагоны таскали из тупика в тупик. Прасковья получила допуск к документам с грифом "совершенно секретно". С 10 утра до 2 ночи она сидела за машинкой и печатала... "Я занималась шифровками. У меня было две книжки: в одной — ключ, в другой — набор четырехзначных чисел. Но сама я ими не так уж и часто пользовалась. Командующие войсками, сидя рядом со мной, самостоятельно зашифровывали и расшифровывали донесения. Я в основном их печатала", — вспоминает Кошелева.

Дважды Пане пришлось самой доставлять шифровки. Но, видно, не женское это дело — оба раза заканчивались трагично для девушки. Сначала Паня заменила связного, доставлявшего пакеты. Он зашел к знакомой, хватил лишнего и потерял пакет. Наказание по законам военного времени было суровым. Прасковья с удовольствием отправилась в Сумпосад с донесением, ведь там служила ее младшая сестра. Повидав сестренку, Паня возвращалась на подножке пассажирского поезда в Беломорск. Уже подъезжая к вокзалу, поезд попал под обстрел. "Не знаю, что произошло, но я оказалась на рельсах, — рассказывает Прасковья Яковлевна. — Кто-то подобрал меня и отнес в госпиталь. Целые сутки я была без сознания. Отоспавшись, я снова вышла на работу". После этой контузии у Прасковьи стал болеть позвоночник, начали неметь руки и ноги.

Второй пакет Паня вынуждена была отвезти в отряд, поскольку ни один из мужчин в штабе не умел ездить верхом. Когда Паня возвращалась с задания через лес, лошадь, испугавшаяся треска, понесла выпустившую из рук поводья девушку. "У нас в деревне говорили, что хозяин лесной поляны всех пугает. Он надевал белый саван и стращал непрошеных гостей. И тут мне привиделось, что идет ко мне чудище в белом, поднимает на руки. Я кричу: "Отпустите меня!" Когда пришла в себя, оказалось, что я упала с лошади, скатилась с горы и сильно ободрала лицо, а солдат в маскхалате меня поднял и понес. Чего только не покажется со страху. Хотя во время войны я не боялась ни бомбежек, ни смерти, ни покойников. Я любила наблюдать за воздушными боями, вставала на самый большой камень и смотрела. Финны часто бросали листовки, которые нам запрещали брать. Одну я все-таки прочитала: "Братья карелы, не уходите. Мы вас не обидим. В крайнем случае, покидая свои деревни и города, не сжигайте их". А мы, отступая, по приказу все уничтожали", — вспоминает Прасковья Яковлевна.

"Война любви не помеха"

— считали многие штабисты и влюблялись. На глазах Пани медсестры, буфетчицы становились женами генералов. Практически все начальство штаба было обласкано представительницами прекрасного пола. Прасковья устояла перед чарами высших чинов. Со своим возлюбленным, старшиной, она познакомилась еще в 1939 году. После долгой разлуки их пути почти пересеклись в Беломорске. Они жили в домах по соседству, ходили в одну столовую, но, увы, ни разу не встретились. И только в 1942 году в Сегеже, куда перебрался штаб Карельского фронта, судьба их свела вместе. Он, уже лейтенант, мирно спал на диванчике после дежурств у ее кабинета.

"Многие из наших девчонок начали жить семьями. Но я знала, что через месяц забеременеешь и отправят в тыл. Нас проверяли тщательно, — рассказывает Кошелева. — Мне же некуда было эвакуироваться: Петрозаводск был занят, Белоруссия, его родина, тоже под немцами. Поэтому мы с ним договорились: как только освободится какая-нибудь из наших местностей, мы поженимся. Однажды он прибежал радостный: "Оршу освободили!" 23 февраля 1943 года мы отметили свадьбу".

Сведения об "интересном" положении Кошелевой сразу поступили начальнику штаба. Но он никак не реагировал на них, пока сама Прасковья не напомнила ему, что пора бы ее эвакуировать. "Куда ты отправишься? В Белоруссию? А кто тебя там ждет? — чертыхался начальник. — Ты уверена, что тебя там не встретят как фронтовую потаскуху? Если очень будет нужно, мы тебя на самолете эвакуируем, куда пожелаешь, а пока твои способности здесь пригодятся".

Когда муж Прасковьи узнал, что ее не эвакуируют, устроил скандал. С этого момента что-то не заладилось в их отношениях. Вторая крупная ссора стала последней в их недолгой семейной жизни. После окончания войны лейтенант хотел перевезти жену и дочь в Белоруссию, а Паня Карелию покидать не собиралась. Тогда он завербовался без права переписки на строительство атомной станции под Челябинском. Он вернулся к жене через 20 лет. Прасковья, воспитывающая дочь одна, его не приняла.

"Мы с девчонками на протяжении всей войны мечтали выспаться. Когда появлялась свободная минутка, руки сверху на машинку и сопеть. Но по-настоящему я выспалась только в госпитале. Когда Карельский фронт эвакуировали в Ярославль, я попала в госпиталь с простудой. Выздоровев, пошла служить в пограничные войска, которые стояли в Петрозаводске. Правда, вскоре меня уволили — пальцы на руках так немели, что я даже не могла напечатать простую платежку", — рассказывает Кошелева.

Прасковья Яковлевна накануне Праздника Победы опять стала пациенткой госпиталя для ветеранов. Последствия фронтовой контузии на протяжении всей жизни мучают женщину. Но и сегодня в свои 80 с лишним лет она по-прежнему обладает феноменальной памятью, которая не дает ей забыть войну, погибших соседских мальчишек, дат военных операций и четырехзначных цифр шифровок.