За те два неполных месяца, как был объявлен Всероссийский литературный конкурс имени В. М. Шукшина «Светлые души», организаторами конкурса было получено более пятидесяти рассказов из двадцати областей. География их действительно обширна: это Башкирия и Татарстан, а также Воронеж, Псков, Кострома, Магадан, Тамбов, Новосибирск, Брянск, Красноярск, Тула, Омск, Сыктывкар, Владимир, Псков... Поступают рассказы и из Вологодской области. Словом, конкурс действительно становится всероссийским не только на бумаге. Надо отметить, что наряду с прозой известных современных писателей, уровень которых, разумеется, достаточно высок, поступают произведения дотоле, может быть, малоизвестных широкому кругу авторов, но, тем не менее, написанные крепко и интересно, профессионально. А это, конечно, искренне радует и вселяет надежду на успех нашего конкурса.

Конкурсная комиссия.

Пернатые зэки

Дмитрий СТАХОРСКИЙ (Трубчевск, Брянская обл.)

Июльский зной стоял над тундрой уже неделю.

Хотя солнце заполярное в это время и не заходит вовсе, висит сутки насквозь недремлющим божьим оком, однако же по ночам притихает тундра, прохладнеет. Прячется живность куда-то, умолкает на несколько часов, даже гнус не так донимает. И поэтому Жора норовил загрузиться провиантом для отряда как можно пораньше, чтобы от лагпункта шахты к палаткам проскочить по утреннему холодку.

В этот раз не вышло. Похмельный кладовщик двигался черепахой, соображал туго, подолгу смотрел в накладную без мысли на лице, и двинуться в путь им с Эльвирой пришлось уже по полной жаре. Хлюпала под эльвириными копытами оттаявшая поверху вечная мерзлота, жарило солнце, переливчатыми густыми клубами над лошадью и над Жорой роилось, тонко звеня, ненасытное комарье.

И все-таки этим летом Жоре Супруненко, «бытовику» с шестилетним сроком, пофартило неслыханно. Отобрали его из шахтеров «Капитальной» в помощь отряду вольнонаемных геологов на изыскание трассы будущей железной дороги от Воркуты на юг. Назрела нужда в такой дороге - за короткую северную «навигацию» баржами по Усе добытый за зиму уголек вывозить не успевали. Сами изыскатели - геологи, геодезисты - из Ленинграда, вольные, а в подмогу им - местные зэки-счастливчики с шахты «Капитальной». Из-под земли, из стылой мерзлоты, после гнетущей тьмы, сырости и угольной пыли - свежий воздух, тундра до горизонта, солнышко круглые сутки (лето!) и работенка несравнимо полегче: треноги с приборами или рюкзаки с образцами по тундре за изыскателями таскать, рейку держать, переставлять с места на место - ну, на подхвате, в общем. Нормально. Жить можно.

На такое ответственное бесконвойное дело кого попало не пошлют, отбирали побезобиднее, с «детскими» сроками, 5 - 7 лет, не более. Жора соответствовал, и еще семерых таких отобрали тогда с «Капитальной» в этот отряд. А задача была - изыскания под строительство мостового перехода через реку Воркуту для той самой железнодорожной магистрали. Ближнего от Воркуты перехода, и потому не уж вовсе в тундре, а недалеко от Рудника, и от «родной» шахты, и от неусыпного ока «родного» же опер-чекистского отдела.

И все же - бесконвойно! А это - почти свобода, пусть ненадолго, но дышится вовсе по-другому...

Как бывшему крестьянину поручили Жоре старую лагерную кобылу с экзотической кличкой Эльвира, и в чем состояла служба: возить из лагпункта продукты для отряда. И для зэков своих, и для вольных изыскателей, здесь разницы не делали, вроде приравнивали, и это тоже была как бы частица свободы...

На берегу реки - четыре палатки, каждая - под свое. В одной - спецы из Питера, в другой - оборудование экспедиции, приборы, документация в спецящиках, инструмент и прочее подсобное все, еще в двух - работяги зэки. Обычная полевая экспедиция - ни тебе конвоя, ни зоны, ни шмонов по два раза на день, ни перекличек. Живи и радуйся...

Эльвира понуро брела по чавкающей кочковатой тропе, ею же за это время протоптанной, кивала головой в такт шагам, отфыркивалась недовольно - комары донимали. Жора теперь уж не торопился, прохладное время упущено все равно, да и на таборе уже нет никого, и до вечера не будет. Отряд давно в тундре, один отец Иннокентий там при палатках. По утрянке накормил всех варевом своим, проводил на работу и хлопочет по хозяйству, ни минуты в покое не сидит, такой человек. Жоре, понятно, еду оставили, остыла, небось, однако не беда - разогреем, было б что греть. Да и ведь не на зоне, не баланда пустая, вот еще в чем удача им с этой экспедицией. Шамовка досыта, да какая! Отец Иннокентий - кашевар что надо, понаторел в лагерях за время отсидки еще до Воркуты - в Абези будто бы сидел поначалу...

Брели они с Эльвирой мимо озерца в ложбинке меж двух бугров, где-то на полпути до табора, и брызнули из-под ног почти, из мелкотравья на срезе воды - желтые комочки, пушистые, шустрые, как кто лимонами сыпанул по воде. Гусята дикие. Оглядел Жора тундру вокруг - матери-гусыни нигде не видно. - Тпру-у! - Эльвире. И полез в воду.

Отловил всех, шестеро набралось. Подумал - все равно пропадут без мамаши, не сова полярная, так песец порешит. А отцу Иннокентию подарок будет изрядный. Уж больно любит батюшка зверье всякое, трепетно относится. Как-то у костра рассказывал им про Яшку-ворона, дак ажно светился весь, вспоминая. С малыша вырос в зоне Яшка этот - там еще, в Абези. То ли из гнезда выпал, то ли повредился как-то птенцом еще, но подобрали его зэки на лесоповале, принесли из тайги в жилую зону. Отец Иннокентий стал этому Яшке и отцом, и матерью, обижать не давал, кормил от пайки своей, особенно поначалу. А потом подрос Яшка, летать научился, любимцем всей зоны стал, все подкармливали его. Не боялся никого, в руки шел, на плечо садился, клянчил еду у всех. Все давали. Но батюшку - за главного признавал, пешком по зоне за ним ходил. И хотя летал уже хорошо, однако за колючку в тайгу не отлучался, жил внутри, будто понимал, чем закон грозит за «побег».

А главное - был он вором, самым настоящим, за что особенно его блатари привечали. Воровал все - от ложек (очень уж ложки любил) до всяких тряпок, бумажек и даже писем, и таскал добычу в старое брошенное гнездо на здоровенной сосне. Приходилось отряжать кто помоложе и ловчее - добывать все это обратно. Главным образом письма, ложки не так. Ложки прощали.

Слушали тогда отца Иннокентия у костра воркутинские зэки и вольные спецы-питеряне, улыбались по-доброму, любили уже и они этого Яшку-ворона, и ощущалось явственно, как дорого батюшке живое дыхание - любое, от букашки до них самих, до человека. А под конец и насмешил он всех этим Яшкой своим. Любопытный вороненок забрел как-то в нужник на зоне и... не удержался, провалился внутрь, орать начал из ямы. Услыхали зэки панические эти вопли, сбежались, мигом свалили домик над ямой, разобрали доски, вырвался Яшка на свободу весь в дерьме. И тут же, не размышляя долго, проковылял прямо к бочке с питьевой водой, и плескаться давай, отмываться. Восторгу зэков предела не было, хотя и бочку теперь драить предстояло, и воду завозить лишний раз! И даже сейчас, вспоминая, батюшка сам опять смеялся до слез...

С этими гусятами, как Жора и думал, получился подарок отцу Иннокентию. Однако и казус вышел. Вытряхнул Жора из мешка свою добычу - батюшке показать, посыпались с писком комочки желтые, а тут Эльвира возьми да и переступи с ноги на ногу, и одного прищемила. Запищал малыш истошным писком, отец Иннокентий подхватил его на руки, обсмотрел, общупал. Вроде живой, только лапка одна, похоже, повредилась, хотя и не сильно. Пустил в травку - прихрамывает. А так ничего, живенький.

Вечером собрались полевики все на табор, для них тоже стали в радость и в развлечение эти малыши. В руках разглядывали, смеялись: крохи такие, а все, как у больших, - и носик гусиный, плоский, и лапки перепончатые...

Всем отрядом соорудили загон из подручных дощатых отходов, разобранных ящиков и прочего, что под руку легло, и стали они жить, эти шестеро, и расти. Отца Иннокентия быстро признали за родителя, он ведь все время на глазах, хозяйничает на таборе, остальные в тундре целыми днями на работе, только к вечеру собираются, когда уж дремлет выводок. Первое время пожили они в загоне, а потом и надобность в нем миновала - за батюшкой, как за гусыней, куда он, туда и они, гуськом вперевалочку. Росли быстро, и уже характеры стали определяться: кто драчлив и нахален, а кто тих, кто пошустрее, а кто нетороплив, у всех разное. Понять у гусей, даже взрослых, мальчик или девочка - на глаз невозможно, и все же двух выделили. Самого горластого, длинношеего и покрупнее прочих Гошей назвали, в Жорину честь - тоже, мол, Георгием пусть будет, он ведь их нашел. А хроменькую, самую маленькую (может, потому и хуже росла, что ущербная) решили считать девочкой, и отец Иннокентий сам Леночкой окрестил.

- Хеленос - «свет» по-эллински, - сказал он. - Елена. Светлая. Наречем ее Леночкой.

Остальных - не различить, да и не заботились этим мужики, важно ли? Так и росли безымянными. Люди привыкли к ним, они - к людям, совсем «домашними» стали. Отлетали в тундру на озера или на реку, кормились там, возвращались, важно ходили по табору, гогоча, и даже после кормежки все топтались вокруг отца Иннокентия, требуя добавки, «премблюда» по-зэковски. Приучил, добрая душа.

Жора вообще удивлялся, как это кроткий такой и добрый человек мог кому-то настолько досадить, чтоб упекли в лагерь. Оказалось, просто: из-за Демьяна Бедного. Очень уж обидел тот батюшку безбожным стихом своим, где призывал «для блага советской страны - все иконы долой со стены!» И высказался где-то святой отец, да еще и на Есенина сослался, тогда опального и запрещенного, который обсмеял в свое время «агитки Бедного Демьяна». Батюшка знал и любил Есенина за душу его русскую, православную и не скрывал этого. Хватило, чтоб упечь...

Из всех гусят хроменькая Леночка любимицей была у отца Иннокентия. У нее и голосок-то был не такой резкий, как у других, мягкий и потише, не то что у Гошки и прочей публики. Те орали и требовали, а Леночка вперед не толкалась, шейку за «пайкой» не тянула, в сторонке погогатывала скромно. Батюшка всех наделит, а потом с ней отдельно присядет на корточки и кормит, ей даже и доставалось больше. Остальных тогда отгонял. Возмущались.

Вечерами, поужинав, курили у костра, весь отряд собирался. По палаткам торопиться не хотелось - тут, у костра, и от комаров полегче, да и дневные дела обсудить, завтрашнюю работу разметить, уточнить каждому. Отец Иннокентий не курил, однако сидел со всеми, отдыхал от дневной суеты, и вот что занятно было: гуси, угомонясь, кучкой дремали в сторонке, где закон раньше был (привычное место), а Леночка - возле батюшки, как собачонка. Где он присядет, там и она рядышком дремлет, он встанет - за дровами отойти, и она встрепенется, за ним следом проковыляет, туда и назад, и снова притихнет рядом, больную лапку подожмет, на одной стоит. Вначале удивлялись этой преданности, потом привыкли - такой человек, светлая душа, животное это чувствует. Яшка-ворон тоже ведь за отца родного его почитал, следом так же ходил. Такой человек...

Жора работал в тундре наравне со всеми, кроме дней, когда приспевала пора пополнять запасы, и тогда уходил он по знакомой тропе на лагпункт, и уже с Эльвирой и грузом возвращался в отряд. Эльвиру на таборе держать было нельзя, тундровый гнус - комарье, мошка, а пуще всего слепни-оводы - донимали кобылу до бешенства. Приходилось каждый раз отводить ее обратно в лагпункт на конюшню до следующей поездки. К тому же гуси очень ее не любили. И даже кроткая Леночка в компании с остальными вытягивала шею, шипела и норовила щипнуть за ногу. Эльвира фыркала и прижимала уши.

- Батюшка, отгоните вашу банду! - смеялся Жора, когда кормил, бывало, Эльвиру высевками, а гуси, со всех сторон обступя, шипели на нее. - Видите, переступает, нервничает, опять ведь поломает кого-нибудь!

- А ну кыш, нехристи! - вмешивался отец Иннокентий с хворостиной в руке. - Кыш, кыш, мало вам одной убогенькой, прости, Господи! Кыш!

Понять эту вражду не могли. Начальник отряда Яков Иваныч - инженер, кандидат наук (правда, геологических, но все-таки!) объяснял, что Эльвира для них - необычный зверь, а потому опасный подсознательно, наследственно от предков. Вот и реакция такая, оборонительная, на всякий случай. Однако отец Иннокентий полагал иначе: они помнят, что Леночку покалечила. Тем более оленя в тундре гусь не боится, пасется рядом, а лошадь чем не олень, только что без рогов. Нет, считал батюшка, наследственной опаски здесь быть не может.

- Неужели помнят? - удивлялись работяги. - Совсем ведь малыши были!

- Помнят. Гусь - умная птица. В оное время гуси, как ведомо из истории, Рим спасли, - изъяснил отец Иннокентий.

- Нас вряд ли спасут, - вздыхал Жора.

- На все воля Божья...

Однако земная бесконвойная воля неотвратимо приближалась к концу. Заполярный круглосуточный день хотя и держался пока, но уступал все же, уступал постепенно. Солнце ночами ныряло за горизонт все надольше, зачастили ночные заморозки, и дважды уже срывался снежок. Для Заполярья это нормально - снег в сентябре, бывает и раньше, среди лета, однако год выдался в этом смысле удачный, дозволял выполнить весь объем изысканий, который наметили.

Оставалось отработать в тундре несколько последних маршрутов, что-то еще поуточнять недопонятое, спорное, и уже можно бы сворачиваться потихоньку. По вечерам после ужина теперь не засиживались у костра спецы ленинградские, уходили в палатку и подолгу сидели там над расчетами и чертежами, разложенными на вьючных ящиках, спорили, уточняли, оформляли полевые материалы.

Над палатками все чаще проходили на юг косяки гусей, гоготали там, в поднебесье, и «отрядные» гуси нервничали, крутили головами, вглядываясь в небо, откликались тревожно.

- Пора и вам, - говорил отец Иннокентий, скармливая им очередную «пайку». - Пора, пора. Против Божьего промысла не устоять.

И однажды в пригнетенный пасмурный день низко над тундрой шла гусиная стая, вышла точно на палатки и шарахнулась было с испуганным гоготом, и эти - свои, «отрядные» - ответили, и те, вольные, услышали и увидели их, и сделали круг, и тогда не утерпели, поднялись в воздух и эти, привыкшие к людям, и встроились в стаю, и ушли с ними, растворились в тумане над южным бугром. И зэки смотрели им вслед, пока не растворились они.

- Храни вас Господь, - сказал негромко отец Иннокентий и перекрестился.

Как-то особенно тихо стало вдруг у палаток и грустно, будто условно-досрочно уходят на волю друзья, а ты остаешься, и сроку твоему конца не видать. Всем в одночасье курить захотелось, молча сбрелись к костру, молча курили на корточках, и только потрескивал хворост в огне и негромко бубнили геологи в инженерской палатке.

- Глянь, - чуть не шепотом сказал кто-то. И громче: - Братва, гляди!

Подняли головы - над притихшей по-осеннему пестрой тундрой от южного бугра летел на палатки гусь. И еще не долетел, а поняли - Леночка! По провисающей лапке, такой знакомой, поняли. А она сделала петлю небольшую, чтоб против ветра, и га-га-га! - притундрилась в привычном месте, где загон раньше был, и пешком приковыляла вплотную к сидящим.

- Вернулась, - говорили мужики и тянулись погладить, она уворачивала голову, пригибалась.

- Не понадеялась на увечную лапку...

- При людях оно надежней...

- Да уж... пропасть не дадут...

- Ага, - возразил кто-то. - Нас обратно в шахту. А ее куда?

- В зону возьмем. При батюшке будет, как Яшка-ворон. Точно, святой отец? Тебе не впервой пернатых пасти.

- Хорошо бы, - улыбался отец Иннокентий, приобняв гусыню и гладя свободной рукой по упругой шее, по крыльям, по спине. - Однако дозволят ли...

А через три дня сворачивали лагерь, грузили на нарты палатки, приборы и прочее имущество экспедиции. Кроме Эльвиры, пригнали с Рудника еще лошадей, чтоб уж вывезти сразу все, что забирали с собой в Ленинград геологи. Они торопились - им еще предстояло успеть проскочить водою до Усть-Усы и Печоры, пока «навигацию» усинскую льдом не затерло. Сентябрь все-таки.

- Ну, ребята, счастливо оставаться, - говорил Яков Иваныч, пожимая корявые зэковские ладони. - Не поминайте лихом.

- И вам добраться, гражданин начальник.

- Ну вот, опять, - огорчился хороший мужик Яков Иваныч. - Я же просил... по имени-отчеству! Ну какой я вам гражданин начальник, что ж вы не привыкнете никак!

- Дак впору и отвыкать уж, гражданин... Яков Иваныч! Кончилась наша воля. Вы вот сейчас отбудете, а за нами к вечеру - конвой, снова в зону. Так что уж лучше и не привыкать.

- Да, вы правы... - еще более огорчился добрый начальник. - Тут уж... что уж... Ничего не поделаешь...

Караван отъехал по тропе на Рудник, зэки смотрели вслед. Задувал ветер с севера, пригибал траву, топорщил перья у Леночки - она тоже со всеми вместе провожала геологов, жалась к ногам батюшки, погогатывала, будто тоже прощалась. Нужно было еще все оставшееся собрать, лагерное, увязать и упаковать к приходу конвоя, чтобы уж не задерживаться потом. Их предупредили быть в готовности, конвой не любит промедлений за пределами зоны...

А потом это все случилось неотвратимо и быстро, и не сразу поняли даже, что так может быть и что уже ничего не поправить.

- Тю! - удивился начальник конвоя. - А оцэ шо такэ! Звэрынэць тут розвэлы! - И он уже хватко держал Леночку за шею, она била крыльями по земле, пока он тащил ее к кострищу, где увидел топор, и дотащил, и подхватил топор, и рубанул..

Дернулся было наперерез отец Иннокентий, но зэки удержали его, понимая, - бесполезно, только срок добавят, если сейчас вмешаться. А то и шлепнут - тундра, попытка к бегству, никому ничего не будет. Постояли, застыв, и опять разбрелись собираться.

Они старались не смотреть, как щипал гусыню конвоир, как варили ее в котле над костром - в том самом котле, из которого кормил их все лето отец Иннокентий. А сам батюшка ушел на край табора, сел там и сидел молча лицом в тундру, к южному бугру, откуда вернулась Леночка сюда, к людям, на свою погибель. Так и просидел до самого отхода.

Их звали конвоиры «к столу», но никто не пошел. Каждый молча что-то делал свое, увязывал-перевязывал, хотя все давно было увязано и готово в дорогу.

- Нэ хочете? - смеялся начальник конвоя. - Ну як хочете. У зони такого супчика нэ будэ. Вирно, хлопци? Гы-гы-гы!

- Гы-гы-гы, - с охотою вторили «хлопци», обгладывая гусиные кости.

Низко и быстро шли рваные тучи над тундрой, ветер трепыхал незакрепленный на картах лоскут брезента, и не был он теплым уже, студеный был ветер и резкий, и пахло грядущим снегом. И Жора вдруг отчетливо понял, что уже не была для него эта воля такой желанной, и уже лучше бы в зону, в теплый барак, на свои привычные нары, к своей бригаде, к своему пусть «детскому», но еще такому долгому сроку. И глядя на осунувшегося, враз постаревшего отца Иннокентия, еще подумал вдруг Жора, что пернатый зэк Яшка-ворон все же оказался удачливее. Он был несъедобен...