Еженедельный номер

"Попробуйте подделать Матисса", - предлагает художник Игорь Ролдугин

Его работы саратовцам хорошо знакомы. Выставки Игоря Ролдугина и Сергея Левитова у нас проходят довольно часто, хотя живут художники один в Санкт-Петербурге, а другой в Липецке. Их живопись проста и изысканна одновременно. В сказочный мир, который они придумали, хочется верить.

Последняя выставка, проходившая на днях в музее Чернышевского, называлась: «Привет из Раненбурга».

—Это город, который был основан Петром I за год до Петербурга. Основали они его вместе с Александром Меньшиковым. Приехали из Голландии, увидели местность, похожую на голландскую. А Петр с Меньшиковым очень любили выпить. Ехали они в Воронеж, увидели замечательный почти голландский пейзаж. Основали там крепость Раненбург с земляным валом, по типу голландской военной фортификации. Рядом было село Слободское. Оно влилось в новый город. Петр I подарил этот городок Меньшикову. Был у них в Голландии общий друг герцог Оранский. Думаю, назвали они город в честь третьего собутыльника. Видно, очень его не хватало. Такая мистическая связь между тремя мужчинами может быть только на почве выпивания. Мы с Сергеем неоднократно исследовали Раненбург. Выпить там хочется всегда.

Сейчас до сих пор существует железнодорожная станция Раненбург на середине пути между Саратовом и Москвой. Обычно поезд там идет ночью, поэтому о Раненбурге в Саратове мало кто знает. Сам город сейчас называется Чаплыгин, относится он к Липецкой области. Оттуда, кстати, вышли Семенов—Тянь-Шаньский, революционеры Кропоткин, Радин.

—Нет, наоборот. Слова такого не знаем и не любим. Революции—какую ни возьми—одна хуже другой. То пролетарская, то сексуальная. Мы даже против культурной революции. Пусть все постепенно развивается.

—Познакомились мы в 1981 году благодаря общему другу. Сергей тогда учился в Москве в физтехе, чуть не стал физиком-ядерщиком. А я в то время пытался быть хиппи, бродил по Москве, по тусовкам, по выставочным залам, ночевал где ни поподя. Однажды друг меня затащил к Сергею в общагу. Был сентябрь, мелкий дождь, открытое окно. Сергей читал философскую энциклопедию. Я запомнил книгу, раскрытую на странице с портретом Мао Цзедуна. Про него и заговорили. Так постепенно подружились.

Сергей тогда начинал писать картины. А я уже считал себя художником, имел две-три работы. Встречаясь, мы постоянно хотели создать какой-то совместный проект. В те годы дальше разговоров дело не шло, но разговоры были, конечно, упоительные. Обсуждали, кто что прочитал. Была потрясающая новизна узнавания. Мне кажется, жители свободного мира, изначально имевшие доступ к любой информации, подобных чувств не испытывали никогда. А мы горели! Открывали для себя Малевича, Кандинского, Бердяева. Хотелось дорваться до людей, которых от нас скрывали.

У одного нашего приятеля отец был преподавателем литературы. Он держал дома книги Бердяева без корочек—на случай возможного обыска. Напуганный был человек еще со сталинских времен. Мы с друзьями лазили в его потайную кладовку, наперебой цитировали друг другу мысли из этих книг без корочек. Так один парень зачитал нам вместо Бердяева Жан-Жака Руссо. Тот случайно корочек лишился.

Я закончил со временем дизайнерские курсы. Потом Сергей поступил в Боголюбовское училище. Дружили все больше. Мы с Сергеем по нервности совпадаем. Оба нервные, но кажемся друг другу очень спокойными людьми, если нас со стороны не «заводят». Можем долго общаться, не обижаться друг на друга. Даже по принципиальным вопросам спорим очень спокойно.

Сергей в Саратове вступил в группу «Желтая гора» в конце 80-х, а я в Липецке—в группу «Арт». Потом Сергей тоже приехал в Липецк, стал экспонентом «Арта», но параллельно мы решили создать группу из двух человек. Так мы и сложились.

—Мы это называем примитив. Праотец, как вы говорите,—средневековая живопись. В Эрмитаже до революции живопись до 17 века имела гриф «примитив»—Брейгель, Лимбурги. Кстати, костяк коллекции средневековой голландской живописи в Эрмитаже—это собрание Петра Семенова-Тянь-Шаньского, уроженца Раненбурга. Самое удивительное, что Раненбург безумно похож на картины Брейгеля. Особенно зимой, когда он покрыт снегом. У Семенова-Тянь-Шаньского даже есть где-то такая фраза: «Только на картинах голландцев я узнаю свою родину». В этом месте удивительно сочитаются европейская и русская культуры. Знаете какая там шутка есть? «Давайте пирожки печь, колбасой прокладывать, будут у нас не гамбургеры, а раненбургеры».

—Естественно. Но мы выставлялись с Сергеем в составе группы «Арт», а сами туда так и не доехали. Много картин уходит на какие-то отдельные выставки за рубежом. Наши картины сейчас есть и в США, и чуть ли не во всех странах Европы. Очень много наших картин находится в странах Скандинавии. Мы одно время много продавали через галерею в Мурманске. В Норвегию и Швецию у нас у каждого ушло, наверное, по сотне работ.

—Раньше мне нравилось, что картины продаются за рубеж. Это означало международное признание. Потом мы с Сергеем спохватились, что постоянно остаемся без картин. Потребуется сделать ретроспективу или издать серьезный альбом, следов своих работ мы за границей не отыщем. Российский покупатель—совсем другое дело. Можно хотя бы сфотографировать картину для каталога.

А самый лучший вариант—картина уходит в музей. Хотя сейчас некоторые коллекционеры ни в чем не уступают музеям.

—Наши картины очень сложно сделаны. Наша цель—интересная обработка поверхности. Картины наши на самом деле абстракции. Сюжет большого значения не имеет. Нам интереснее разработка новых технологических приемов. Мы собираем все, что делается по этому поводу в современном живописном мире. А если кому-то кажутся однообразными сюжеты... это наш стиль. Мы же сразу узнаем, например, Брейгеля. Искусствоведы считают, что если художник сегодня рисует под Пикассо, а завтра—под Матисса, то он не зацикленный. Меняться, конечно, надо, но сохраняя при этом свое лицо.

—Если художник рисует копии и продает их за небольшие деньги на улице, он считается коммерческим. А элитарный художник раз в год грязи на холст набросает и продаст тысяч за двадцать долларов. Так что ли? у меня есть знакомый. Он очень известный художник. Его картины стоят по 25 тысяч долларов. Обычный человек, увидев эту картину, скажет: «Она мне за так не нужна.» Так мой приятель коммерческий художник или некоммерческий? Живопись должна быть эксклюзивна. Это единственный критерий. Ее невозможно поставить на поток. Кто-то из философов сказал: «Пошло то, что пошло».

Попробуйте подделать Матисса! Практически невозможно, хотя, на первый взгляд, его работы—чистое хулиганство. А ведь сколько людей пытается работать под Матисса. Но он знал, зачем это делает, а они просто растирают краски по холсту.

К живописи, по-моему, надо относиться как к драгоценным камням—по степени редкости.

—Тяжело. Настоящий «Маленький театр» был в Липецке. Мы с женой пытаемся сейчас создать в Питере новый театр. Это будет лаборатория театральных исследований, эксперимент. Хотим заниматься вещами, которые фактически ушли из контекста современной сцены,—декламацией, комедией де л’арте, античной драмой. Хотим вернуть этим вещам их суть.

Спектакль «Онегин?», который показывали в Саратове, теперь везем в Москву. А на выходе у нас спектакль по Достоевскому. Он будет более наглым, чтоб дать публике повод поспорить. Но мы над классиками не глумимся. У нас и в картинах если есть ирония, то добрая.

—Мы с Сергеем живем нашей живописью уже десять лет. Думаю, пока можно. Только надо самому ставить себе цели, придумывать работу. Головой надо больше работать.

Евгения СИНЕВА