Ежедневный номер

Будь доброй!

Больше полувека, почти всю свою жизнь Валентина Петровна провела, не вставая с кровати. Она—инвалид первой группы, страдает костным туберкулезом и не может даже сидеть. Валентина Петровна самостоятельно освоила школьную программу, закончила высшие заочные курсы иностранного языка в Москве и больше 20 лет работала переводчиком на секретных военных заводах в Саратове.

Дом престарелых—это место, где как бы ни старались сотрудники, осуществляются самые жуткие страхи человечества. Одиночество, неблагодарность детей, болезнь и смерть. Я заметила, что невольно стараюсь не касаться дверных ручек, лестничных перил и стен этого заведения. Почти задержав дыхание и закрыв глаза, добежала я до комнаты Гридневой.

Маленькая спаленка завалена газетами. Стул, столик, тумбочка—все неудобно сдвинуто к кровати. Неудобно с моей точки зрения. А Валентина Петровна может достать каждую вещь рукой, не вставая с постели. С подоконника протянута палочка, привязанная к ручке форточки. Такая вот география у мира Валентины Петровны.

—Если бы я заболела позже, то переносила бы все более трагично,—у нее милые седые кудряшки и совершенно детские глаза.—Но я с детства к этому привыкла. Стала понимать, как надо себя вести, чтобы не отпугивать людей. Думаю, в этом мне помог отцовский характер. Я никогда не видела его в плохом настроении.

Отец Гридневой работал в КГБ, в Алма-Ате, занимался внешней разведкой.

Маме Гридневой все время говорили: «У вас такая улыбчивая девочка!» Едва научившись ходить, улыбчивая девочка упала с крыльца. До сих пор Валентина Петровна помнит ту боль. Малышка стала хромать. Врач поставил диагноз: костный туберкулез.

У Валентины Петровны не только другая география, но и другой набор жизненных стереотипов. Воспоминания о детстве для нее состоят из врачей, лекарств и больниц. Ей не было и четырех лет, когда ее на руках отнесли в противотуберкулезный санаторий.

—Это было 22 сентября 1941 года,—она говорит очень плавно, грамотно и не пропускает ни одной подробности.—Лечения не было никакого. Из лекарств—рыбий жир и хлористый кальций. Нас только гипсовали и ждали. Условия были жуткие. Палаты не отапливались, а питание... Родителей я практически не видела. В палату их не пускали. Иногда меня выносили к ним на кушетку в коридор. Операция никаких результатов не дала. Появились первые признаки паралича. 12 июня 1946 года меня так же на руках отнесли из санатория домой.

Учиться в школе Валентина начала еще в санатории.

—У меня была жадность к чтению. И интерес не по возрасту,—Валентина Петровна, видимо, так привыкла все анализировать, что говорит о себе словно бы в третьем лице.—Я читала все газеты, которые выписывала семья, даже политический журнал «Большевик». В августе 1946 года был разгромный материал по Ахматовой и Зощенко. Мне не было еще и девяти лет. Я многого не понимала, но упорно лежала и читала. В 1948-м газеты громили Прокофьева и Шостаковича. Недавно я прочла мемуары Галины Вишневской, где об этом рассказывается. Было интересно сравнить свои детские впечатления с нынешними.

В дверь комнаты Гридневой постоянно стучат. Она мелодично отвечает: «Да-да!» Заходят подписать бандероль, взять письма, одолжить чай или посуду...

В 1948 году Валя пошла в обычную школу. Ей надели ортопедический корсет. Однако девочка была настолько худой, что корсет на ней болтался. Произошло сжатие спинного мозга. Последний раз она пошла в школу 28 февраля 1949 года. «Через полтора месяца я уже не могла встать с кровати. И с тех пор я лежу»,—очень четко и весомо произносит Валентина Петровна, глядя мне в глаза. Я не знаю, куда деться от ее взгляда.

—Когда я свалилась, перво-наперво начала думать о том, что мне грозит попасть в учреждение, подобное санаторию, где я увижу казенный быт, где меня никто не любит. Мое дальнейшее образование—второй вопрос, который меня занимал. Я захотела лечиться,—продолжает Гриднева. Девушке решили вытягивать позвоночник.

Уложили на наклонную плоскость. За голову и шею прикрепили к изголовью, а ноги оказались внизу. Так она провела год.

—Это было потрясающей школой терпения,—слушать Валентину Петровну очень легко, потому что отнюдь не возникает чувства, будто она пытается выплеснуть на тебя свою боль.—Это ведь не день, не два, это 300 с лишним дней. Я не могла повернуть даже головы. Но старалась читать и вышивать.

В 1948 году туберкулезом легких заболел отец. Ему велели сменить климат. Семья переехала в Урюпинск. Спасая отца, они подписали приговор Вале. У нее только что появились признаки улучшения—вернулась чувствительность в ногах. Но в районном городишке даже не слышали о врачах, которые были ей нужны. Из местной школы к девочке не приходили ни учителя, ни ученики. Она училась самостоятельно. Усердно, но несистемно. Поэтому программу десятилетки освоила только по математике и русскому языку.

—В 1958 году я поставила перед родителями вопрос о том, что в Урюпинске я стану никем. Я хотела в большой город. Мама принесла из библиотеки справочник по ортопедическим институтам. Выбрали саратовский. Здесь мне сказали: «Вы опоздали». И предложили обуть в ортопедические аппараты, в которых я теоретически могла бы ходить. Для этого нужно было сделать ампутацию ног. Я знала, что мне уже не поможешь. Но согласилась на операцию, так как мне надо было во что бы то ни стало зацепиться в этом городе. Я еще не знала, что я буду здесь делать. Но чувствовала, что это необходимо.

В течение полугода Валентина пыталась научиться ходить. Выглядело это так. Половина дома, в котором снимали квартиру Гридневы, была необитаема. Девушка, от груди до пят зашнурованная в корсет, перебрасывала вперед оба костыля, мама приподнимала ее за ремень, пропущенный под мышками, и девушка переставляла ноги в аппаратах. «Я чувствовала себя Дон-Кихотом в доспехах,—смеется Валентина Петровна.—Потом я сказала маме: хватит мучить себя и меня. Лучше я буду искать профессию».

С 14 лет Валя, лежа в кровати, шила на ручной машинке. В Саратове она нашла себе работу портнихи-надомницы. Но не могла справиться с нормой выработки, рассчитанной на здорового человека. Попробовала делать из материи цветы. Но не нашлось нужных инструментов. Осталось только изучать иностранные языки. Хотя в школе она ни одного не знала. Выбрала английский. Поступила на высшие заочные курсы переводчиков в Москве, которые закончила досрочно. «Над учебником я ревела не раз и не два. Хотя в жизни плакала вообще-то редко. От природы не имею такой способности,—пожимает плечами моя собеседница.—Я любила хохотать и быть в хорошем настроении».

В качестве вступительного испытания на заводе «Алмаз» ей предложили самые сложные тексты, которые только можно было найти. Но Валентина Петровна перевела их и получила работу. В 1977 году она перевелась на завод «Тантал». Годом раньше умер ее отец. Потом заболела и умерла мать. И с Валентиной Петровной случилась старая, как человеческая подлость, история.

Такие происходят с большинством инвалидов, владеющих хорошей жилплощадью. Собственные подруги и коллеги вынудили ее 10 лет назад переехать в дом престарелых.

—В детстве у меня друзей не было, ведь я провела его в больнице,—вздыхает Валентина Петровна.—Хотя приятельницы—одноклассницы, соседки, коллеги окружали меня всегда. Когда я изучала английский, мне помогала студентка пединститута Лена, на девять лет младше меня. Она уехала в Москву, вышла замуж, много работает, но не теряет меня из виду. Была у меня только на днях.

Я не хочу смотреть, но не могу отвести взгляда от одеяла на кровати Валентины Петровны. Ниже бедер под ним совершенно ровная поверхность. Я боюсь, что она заметит мое любопытство. Почему мы всегда стесняемся посмотреть прямо на инвалида и назвать его так? Почему заставляем себя его жалеть? Почему так невозможно для нас просто его уважать?

—Здесь мне живется неплохо,—говорит Валентина Петровна.—Отдельная комната, телевизор. Неизвестный спонсор (его не знает даже директор) выписывает мне газеты. Но казенное учреждение—не родной дом. С радостью сюда идут только те, кто невыносимо мучился в семье. Обида витает в стенах этого дома. Подружиться с кем-либо нелегко. Но я дала себе задание: не замечать грубости. И тогда все почему-то стали ко мне хорошо относиться.

На общественных началах я отвечаю за почтовые дела. У меня покупают конверты, ручки, тетради. Я передаю на почту или наоборот раздаю старикам письма. Когда я поняла, что буду инвалидом, сказала себе: «Хочешь, чтобы вокруг тебя были люди—ведь без них страшно—будь доброй». Поэтому даже если человек не прав, я прошу прощения первой. У меня сильный характер, и я любому могу дать отпор. Но берегу нервы и молчу. А зависти к здоровым у меня никогда не было. Я сама задумывалась, чем это объясняется, но ответа не нашла.

—А у вас есть мечта?—спрашиваю я.

—Мне 63 года. В таком возрасте мечты не бывает,—от этих слов я оторопела. После такого разговора никак не ожидала услышать подобное от этой женщины.

Но судьба—дама сильная и с чувством юмора. В ту же минуту в дверях комнаты появился пожилой мужчина. Если бы не костыли, я без натяжки назвала бы его красавцем. «Толя, подожди минутку, у меня гости»,—улыбнулась Валентина Петровна.

—Это ваш поклонник?—поинтересовалась я.

—Я даже не знаю... Его любимое занятие—разгадывать кроссворды, и перед обедом и ужином он заглядывает в гости,—и щеки Валентины Петровны трогательно зарумянились.

Надежда АНДРЕЕВА