Ежедневный номер

Дмитрий Луньков: «Документальное кино—искусство XXII века»

Мастер так объяснил внимание к своему творчеству нашему корреспонденту:

—«Культура» приобрела 25 моих фильмов. Они сняты и три года, и 20, и 30 лет назад. Думаю, канал заинтересовался ими потому, что там есть люди, личности. А великий смысл телевидения—«человек напротив меня», его раскрытие. В рубрике представлена деревня в самом широком плане. Это село, которое сеет—пашет, и село, породившее великую литературу,—будут показаны фильмы «Мир Ясной Поляны», «Земля Тургенева», «Колыбель»—о родине Тютчева.

—Я родился и до студенческого возраста жил на окраине Энгельса. Наш город граничил с полями колхоза «Пробуждение». Жили в частном доме-пятистенке. Но мой отец был художником, поэтому рос я в несколько другой среде. Мои фильмы ни в коем случае не о производстве. Худшее оскорбление для меня, это когда говорят: «Луньков—режиссер сельскохозяйственных фильмов». Я и рожь от пшеницы научился отличать довольно поздно. Деревня для меня интересна эстетически. Это скорее прием, чтобы понять человека. Деревня удобна. Там один человек «не перекрывает» другого. Мы можем долго быть наедине. Большой город мне не мил. Разве что Волхов, Елец, Мценск—там люди видны каждый по отдельности.

Деревня для меня—мощная плита, на которой основывается русская культура, менталитет... Как-то мы были на речке с друзьями. И я послушал рассказ одного из соседей по пляжу. Его деревню объявили неперспективной. Люди начали уезжать, а он все отказывался: не могу, не могу. В конце концов взбунтовалась жена: «Дети подрастают, им нужно в городскую школу». Но у этого человека остался в деревне дом. И теперь он каждую неделю туда ездит, и не по садово-огородным надобностям. Тогда я, мне кажется, понял одну из загадок русской жизни: мы—городские деревенские. Так я и назвал свой фильм. В нем я показал жителей города Балакова—практически все они родом из села. Одна из женщин рассказывает, как мечтает пройти босой по горячей пыли, как ходила в детстве. Другая, уже бабушка за 70 лет, до сих пор живо вспоминает, как в детстве на деревенском лугу ловила шмеля. Еще один мой фильм называется «Русь-деревня»: коротенький дефис, так близки эти понятия.

—Меня ничто не интересует, кроме русской души. Почему мы так несчастно живем? Так плохо работаем? Кто мы—150 миллионов человек? Деревня дает возможность поразмышлять над этими вопросами. Да, в России плохое начальство, плохие дороги. Но, по-моему, самая большая беда в стране со временем. В России не идут часы. 17 лет назад я снял фильм «Чего не хватает Донгузу?». Там есть такой кадр—председатель колхоза говорит: «Много, много проблем» и тяжело вздыхает. Три года назад я вернулся в Донгуз и сделал продолжение—«Русь-деревня». Я соединил кадры из старого и нового фильмов, где тот же председатель колхоза снова вздыхает. Вздох длится 17 лет, ничего не меняется.

Не решается еще один вечный вопрос: каким должен быть труд—индивидуальным или коллективным? Мы бросаемся из крайности в крайность. А, по-моему, должны быть где-то посередине. Фермеры зачастую дают не больше двух процентов продукции на селе.

—Документальное кино «зажато» по чисто идеологическим причинам. Сейчас лепится новый менталитет—во главу ставится удача, выигрыш, бешеный ритм. А документальные фильмы, внимательные к жизни, неторопливые, серьезные, как бы выпали из обоймы. Сам по себе документальный фильм есть, но у него нет экрана. Раньше я не задавался вопросом, где можно увидеть это кино. В день по телевизору показывали пять-шесть документальных премьер. Благодаря этому само телевидение было другим. Телевидение—менее совершенная структура, чем кино. Объединение «Телефильм» было упразднено в региональных ГТРК в начале 1990-х. Кое-где—в Волгограде, Свердловске, Иркутске—уже хватились и вновь создают документальные фильмы на видеотехнике.

Народ остался без зрительной памяти. Последнее десятилетие практически не снято. Конечно, телевидение работало. Но видеопленка недолговечна—технически она «живет» два-три года, потом изображение «осыпается». Вечна пока только черно-белая кинопленка.

С документальным кино произошло то же, что с толстыми журналами. Но не хочется верить, что документалистика обречена. Сейчас это дело личного мужества. В Волгограде, например, снимают такое кино. Результат: саратовское телевидение на 50-летний юбилей Победы показывает мои «Куриловские калачи», снятые тридцать лет назад, и новые волгоградские ленты.

—Русский человек, который не читает «Знамя», «Новый мир», «Октябрь»,—по-моему, извините, не вполне русский человек. Документальное кино— элитарное, труднопонимаемое. Это художественный резерв человечества. Мне кажется, это искусство XXIIвека. В XXI его эстетические загадки разгадать еще не успеют. Как тип и прототип может совмещаться в одном лице?

На центральном телевидении после Рождественского я вел передачу «Документальный экран». На саратовском я сейчас веду «Вчерашнее кино». Передачу смотрят. На улице мне не надо себя называть. Меня узнают на троллейбусной остановке, в поликлинике, во дворе. Другое дело, что Саратов—не кинематографический город. Нет такого, как в Свердловске, где проводится самый популярный документальный фестиваль. За полкилометра до входа в кинозал спрашивают лишний билетик. В Саратове же шел великолепный фильм Франка «Высший суд», а в зале было только человек 20. Закрыт «зеленый» зал в кинотеатре «Победа», где традиционно показывали документальные фильмы.

Зрителю нужно документальное кино. Человек любит, чтобы его возвращали в прошлое. Если честно, фильмы, снятые сегодня, мне не очень интересны. Они одного цвета со временем. По-настоящему документальными их сделают годы. Без документалистики в России не будет полноценного общества. У нас есть спрос на такое кино, как и на совесть, на порядочность. Но когда спрос у нас определял предложение? Как я уже говорил, документалистика сегодня—дело личного мужества. Я не делаю «заказух»—ни политических, ни коммерческих, иногда снимаю на свои деньги. А как мобилизовать общественность, не знаю.

—Как быть счастливым в России? Мне кажется, национальной идеей должно стать возрождение собственного достоинства. Мы катастрофически не ценим себя. Недавно я вернулся с фестиваля экологических фильмов в Ханты-Мансийске. Еще Пушкин объяснил, почему в России плохо с экологией. К шестой главе «Евгения Онегина» он поставил эпиграф из Вергилия: «... племя, которому не страшно умирать». Русский человек не ценит Божеский дар жизни. Европеец, выйдя на пенсию, начинает путешествовать. Русскому старику уже ничего не интересно. Кроме того, нужно избавляться от эгоизма. Надо быть человеком высшей формации, чтобы думать, чем будут дышать правнуки—и не только в экологическом смысле. Это альтруизм высшей пробы.

Саратовский кинословарь о Лунькове:

Родился в 1936 году в Энгельсе. В 1960-м закончил филологический факультет Саратовского госуниверситета. Работал корреспондентом, редактором, главным редактором саратовского телевидения. В 1968 году возглавил «Саратовтелефильм». В 1972 году перешел на режиссерскую работу. Работал на «Ленфильме». В 1976 году вернулся в Саратов. Депутат верховного совета СССР. Заслуженный деятель искусств, лауреат Государственной премии России. Автор книг и сценариев. Неоднократный призер отечественных и зарубежных кинофестивалей. Последняя награда—приз «За выдающийся вклад в российскую кинематографию» на международном фестивале в Иркутске «Человек и природа» в сентябре 2000 года.

Беседовала Надежда Андреева