Еженедельный номер

Маленькая великая актриса Лия Ахеджакова. Узнаваемая и неповторимая. Характерная актриса, героиня второго плана, неизбежно затмевающая собой первый. Огромный творческий потенциал и нелегкая актерская судьба.

Обо всем этом мы беседуем с Лией Меджидовной в гримуборной драмтеатра после спектакля «Старосветская любовь». Гоголевская Пульхерия Ивановна оказалась образцом женской мудрости, заботы, всепрощения. Сама Лия Меджидовна производит совсем иное впечатление. Умная не женским умом, ироничная, строгая к себе и к окружающим.

—Лия Меджидовна, вы обратили внимание на то, что во время спектакля в зале смеялись? Вот есть две диаметрально противоположные точки зрения: публика всегда права, и публика—дура, пусть дотягивается, если может. У вас какое мнение на этот счет?

—Да, смеялись. Как актриса, я люблю публику интеллигентную. Чтоб не было слышно стука каблуков, нагло, демонстративно уходящих людей. Чтоб в зале не звонили телефоны. Мы, кстати сказать, уже стали предупреждать об этом. В зале должно быть тихо. Если собирается такая публика, то она права во всех своих реакциях.

Многое ведь зависит и от актеров. Сегодня вот так фразу скажешь, и публика смеется. А завтра—хоть расшибись, а так не получится.

—О чем для вас был сыгранный спектакль?

—Формулировать то, что играешь,—пустое дело. Все сыгранное—о любви и о смерти.

—Лия Меджидовна, вы росли в прекрасной театральной семье. Отец—режиссер, мать актриса. Сами вы получили хорошее театральное образование. Наверняка мечтали о больших ролях, о настоящей драматургии, а попали в тюз и проработали там много лет. Какое при этом у вас было самоощущение?

—Да я тогда и претендовать ни на что не решалась. У меня были очень маленькие амбиции. Мне казалось, что если сейчас не дадут козлика сыграть—все. Смерть. Надо руки на себя наложить. Жизнь прошла мимо. А если дадут козлика сыграть, значит, карьера пошла невероятная.

У меня вообще амбиций мало. Просто я в тюзе проработала слишком долго. Амбиции все равно были те же. Но я устала веселить, прыгать и скакать. Вот в чем дело. Я рано стала взрослой, несмотря на свою внешность. Ведь говорят, что маленькая собачка до старости щенок. Повзрослев, мне стало неловко суетиться. Хотя вообще веселить—занятие очень достойное. Но прыгают, скачут клоуны. Я люблю клоунов. Бесконечно сама им благодарна. Но у меня вдруг наступил момент, когда мне стало жутко несмешно.

—Как вы попали в «Современник» и с чего начали в этом театре?

—Вы знаете, попадала я трудно. Сама попросилась, меня не очень хотели. Это не было феерическое попадание. А с чего начала... Были в «Современнике» две замечательные театральные старушки— Любовь Ивановна Добржанская и Антонина Павловна Богданова. Сначала уходила одна, потом другая. Я за ними подбирала репертуар. Любовь Ивановна даже мне благословение свое прислала из больницы, из которой уже не вышла. Такая вот у меня была грустная эстафета.

—Когда вас стали узнавать на улице?

—Скорее всего, после кино.

—У вас никогда не возникало чувство обиды на режиссеров за то, что воспринимают однопланово, не предлагают ролей, о которых мечтается?

—Это не обида на режиссеров. Это грусть по поводу того, что не улыбается фортуна, что на тебя не ставят, ты не нарасхват. Это совсем другое чувство. А что режиссеры? Ну, чем виноват режиссер, если он хочет конкретную актрису? Он любит эту актрису, другую, не Ахеджакову.

—С кем из режиссеров вы комфортнее себя чувствуете? Кто вас лучше понимает, кого вы лучше понимаете?

—Понимаете, у меня ведь не так много было режиссеров. Но из тех, кто был... Конечно, Галина Борисовна Волчек. Вот сейчас Валерий Фокин. От работы с ним осталось неизгладимое впечатление. Огромное место в моей жизни занял Виктюк. Мы вместе с ним сделали четыре спектакля. Это были большие работы.

Эльдар Рязанов—вообще отдельная тема. Вы знаете, он очень помог мне в жизни. У меня появилась какая-то уверенность в себе. Благодаря Рязанову я поверила: я—хорошая актриса. Были б роли, и все будет. Рязанов и сам не страдает комплексом неполноценности. У него на площадке такая изумительная атмосфера, что комплекс просто невозможен.

Более того, вокруг Рязанова возникают общие праздники. Знаете, я ведь в театре никогда никаких премий не получала. А с Рязановым постоянно стала получать какие-то замечательные премии. Причем от своих коллег. С одной стороны, премии ничего не значат. Потому что очень часто это работа мафии на мафию. Зря вы смеетесь. Конечно, грустно так говорить. Во всяком случае, свой круг обслуживает свой круг. И это знают все. Очень редко общее признание достойно того, кого признают. Важно признание вне круга общения, которое представляет данное жюри.

Поэтому я очень легко отношусь к тому, что у меня нет наград. В круг не вхожу. Но все равно я радуюсь за актеров, которые получают эту хорошую отметку. Тэффи, Ника, премии Станиславского. Для молодых актеров это огромная поддержка. Значит, тебе говорят: «Работай, у тебя есть талант».

—Талантливый человек должен за себя бороться, кого-то расталкивать локтями?

—Я не знаю, надо ли это. Судьба—такая вещь, которую трудно поправить. Ей нельзя приказать. Но чаще талантливые люди еще и очень энергичны. У них огромный энергетический потенциал. Иногда он касается только сцены и профессии, а иногда это еще и жизненный мощный потенциал. Тогда все закономерно.

—У вас бывают в жизни моменты, когда вы предъявляете претензии к себе? Говорите: «Ты сама не смогла, надо было поактивнее».

—Это случается после каждого спектакля, который, на мой взгляд, недостаточно состоялся. Я, например, ненавижу себя за то, что никогда не бываю готова к премьере. Ведь на премьеру слетаются все, кто хочет срочно иметь мнение. А я абсолютно не готова. Моя готовность приходит где-то к десятому спектаклю. Особенно сейчас, когда все работают очень быстро. Я же медленно взращиваю в себе другого человека, другой характер, другую судьбу. Я долго во всем разбираюсь. В какой-то момент у меня идет чисто техническая работа. А оказывается уже надо выдать на гора все, что есть. И поэтому критики видят только плохие мои работы. Когда работа, на мой взгляд, закончена, они уже не ходят. Не олимпийское у меня поведение. На таких актеров, как я, опасно делать ставку.

—Что, на ваш взгляд, сейчас самое интересное в театральной Москве?

—В нашем театре я бы посоветовала посмотреть, конечно, «Играем Шиллера», которого поставил Туминас. В Ленкоме мне очень нравятся «Королевские игры». Потрясающий, на мой взгляд, спектакль Бориса Мильграма «Овечка». Это антреприза. Вернусь в Москву, пойду смотреть «Птицы» с Геннадием Хазановым и Кахи Кавсадзе. Это тоже Мильграм поставил. Рекомендую посмотреть Табакова в ТЮЗе. Спектакль поставил Кама Гинкас, называется он «Русская национальная почта». Пьесу написал ученик Коли Коляды. Там же, в ТЮЗе, мне очень понравился «Черный монах» в постановке Гинкаса. Вообще все спектакли Гинкаса надо смотреть.

—Так мы смотрим то, что нам привозят. В основном, антрепризу. Вы как к антрепризе относитесь?

—Люди, изучавшие историю театра, знают: русский театр всегда был антрепризным. Это советская власть придумала такой актерский совбез, понимаете? Можешь—не можешь, а раз пришел в этот театр, то и доживай в нем. Ходят на тебя зрители или не ходят—не важно. Ты можешь не играть ни одной роли, выходить на сцену только с «Кушать подано», совбез тебя все равно спасет.

Антреприза—совсем другое дело. Берутся актеры, на которых ходит публика. Одни ставят спектакли только коммерческие, только на кассу. У меня, например, другая задача. Я голодна как актриса. Мне не хватает творческой пищи. У меня совершенно потрясающий продюсер Ефим Спектр. Это просто фантастика! Он каждый раз что-то придумывает. Ведь Богдана Ступку он придумал. Он сказал:

—Лия, вам нужен партнер, который будет достоин вас.

А я ответила:

—Мне нужен партнер, который выше меня. Чтобы я до него тянулась.

Спектр сказал:

—Это будет Ступка.

И он поехал к нему в Киев и привез. Я действительно Бога благодарю, потому что Богдан—необъяснимый актер.

—А вообще у вас есть любимый партнер?

—На данный момент могу говорить только о Богдане. Работать с ним—счастье. Он—человек, он—артист. В отличие от меня, он абсолютно не трус, умеет держать удар. Около него не так страшно. Когда чувствуешь, что не стреляешь в десятку, не взлетаешь, можешь, а не получается, рядом со Ступкой это кажется не так опасно. Не вышло сегодня—получится завтра. Ступка—мужественный артист.

Сейчас Ефим Спектр нашел мне нового замечательного партнера Витю Гвоздицкого. Начинаем новый проект. Не буду говорить, какой именно. Но Гвоздицкий—актер уникальный, потрясающий.

Все наши антрепризные проекты именно творческие. Мы объездили всю Россию небольшой компанией, играли в Австралии, Германии, Израиле. Сейчас поедем в Америку. Антреприза дает свободу, если у тебя хороший материал, и если ты играешь, как последний раз в жизни. С антрепризы больший спрос.

—В новом актерском поколении есть интересные характерные актрисы?

—У нас в театре, например, Галя Петрова. В «Старосветской любви» потрясающе играет Евдоху Надя Маркина. Она ученица Эфроса.

—У вас никогда не было желания создать свою школу характерных актрис?

—Когда я хотела, мне во всех институтах отказали. Я попросилась ко всем своим друзьям, и все мне ответили: «Мест нет». Сейчас уже не хочу. Собой хочу заниматься.

—Назовите, пожалуйста, роль, которую вы ждете, которая вас ждет.

—У меня есть мечта. Пока она не получается: очень дорого. Есть совершенно сумасшедшая пьеса. Рассказывать о ней не буду никогда в жизни—боюсь отдать. А жива буду, сама сделаю.

Я в театре жизнь прожила. И мама моя жизнь театру отдала, и папа. Вот про театр и хочется сыграть. Что это такое? Что это за клетка—театр. Что за счастье и что за ужас.

—Как вы думаете, нам досталось счастливое время?

—Во всяком случае, очень динамичное.

Евгения Синева