Ежедневный номер

Деньги. Плюс много денег

Некто Н.Авдеев, захвативший комсомол и даже отмеченный райкомом Почетной грамотой за «активную жизненную позицию», потерял вкус к этой самой жизни при весьма странных обстоятельствах: стал богатым. Ему, казалось бы, ликовать от такого поворота, парить над землей и вкушать цветы удовольствия, как поступил бы всякий, а он...

Молча, по-английски не попрощавшись, ушла куда-то в светлое будущее (ослабла, а затем и совсем улетучилась) надежда на ясное, уважаемое место среди сограждан: пропала, как и не была, любовь ко всему сущему, что переполняла его, когда бегал в юннатах и оберегал братьев наших меньших. На смену простым, но славным человеческим радостям пришли тревоги и неуверенность за каждый наступивший день и день грядущий, но особенно за тот, сравнительно отдаленный, когда его, рядового инженера угасающего заводика ВПК, осенило попробовать себя в совершенно ином, по меркам прежних лет даже сомнительном качестве.

Собрался с духом, попробовал... Получилось! Не поверил удаче и попробовал еще раз... И снова повезло! Не мешкая, решился на третий заход... И опять в плюсе! Ну а дальше все пошло по нарастающей. Будто не сам он, а ее величество Фортуна повела по жизни своего избранника. Ну и, конечно, объявившиеся деньги, которые, как оказалось, обладают удивительным свойством воспроизводить самих себя.

И если уж процесс самопроизводства пошел, ему надо не столько способствовать, сколько не мешать. Что Н.Авдеев и делал. И поначалу, помнится, ликовал, парил над землей и даже впадал в эйфорию. А вот позже, спустя некоторое время, когда умеренные деньги оттеснили приличные, приличные—большие, потом очень большие, а затем и неприлично огромные, а сам Николай Авдеев стал если не вторым Березовским или Черномырдиным, то вторым Чубайсом уж точно,—вот с этого момента он и затосковал. Причем не на шутку. Словно не взялся однажды за дело и на свой страх и риск вершил его, а копнул, сажая на даче редьку, землю... и полилось оно, черное золото. Да так, что вышло из-под контроля и грозило со дня на день выплеснуться за пределы его сермяжных шести соток и сделать случившееся обогащение, эту его жгучую тайну, очевидным для всех и каждого.

С тех пор, о чем бы Коля Авдеев ни размышлял бессонными ночами, с какого бы конца не перелопачивал обстоятельства своего немыслимого взлета и как бы ни соотносил его с правилами жизни, которые старательно обходил, всегда, как по заведенному кругу, возвращался к одним и тем же, изрядно поднадоевшим, но не теряющим актуальности вопросам: «А что если?! А вдруг!»

Ответы напрашивались сами собой. И подстегиваемый ими, чего только не предпринимал удачливейший из смертных, чтобы упрятать куда подальше эти чертовы деньги, чтобы шелест купюр и звон монет не донесся, неровен час, до ушей посторонних, тем паче заинтересованных. Двойные стены неказистой дачки-бункера были до отказа забиты пачками «соток» и «пятисоток»; земля на его участке отказывалась рожать, так как запаянные из нержавейки кубышки лежали под грунтом почти без зазора, одна к одной; погреб в гараже и тот утратил свое прямое значение, потому как был заложен дензнаками под завязку, и асфальт, коим закатали творило, слегка пучило.

Однако изъятые из обращения активы были всего лишь цветиками. А цветы по-прежнему крутились, вращались и оборачивались и, соответственно, росли, множились и преумножались... но не под его, Авдеева, фамилией, а исключительно под именами подставных лиц. Николай подставил под свое состояние уже всех близких, средних и дальних родственников и принялся за приятелей, друзей приятелей и друзей друзей приятелей. Капитал рассредоточивался, но смятение в душе не ослабевало. Ибо теперь деньги наступали по всем фронтам, деньги шли недуром, деньги, можно сказать, перли. Будто это не деньги вовсе, а напасть Господняя. Вот только за что? Может, за то, что в тот роковой день изменил самому себе? Может быть, не осенило его тогда, а бес попутал?

Иногда очумевшего от такой жизни Авдеева посещала шальная мысль: пока до него не докопались, выйти из тени и рассказать, кому следует, все, как есть. Что и то, и другое, и третье—и вообще все-все!—не собственность его первой жены, не ее двоюродного брата и не кузины от третьего брака его второй жены—и уж тем более не однокашника Мишки и его закадычных приятелей Сережки и Ванюшки!—а его, Авдеева Николая Федоровича. А и в самом деле: рассказать, вздохнуть с облегчением и будь оно что будет! Но что-то удерживало его от этого по форме подкупающе простого, а по сути разрушительного проекта. Рассказать, понимал он, равнозначно—отдать. Но как это—вот так, за здорово живешь, взять и отдать нажитое чужому дяде? Даже если этот дядя называется государством. А самому? Вернуться на дядин заводик ВПК, который, по слухам, совсем уж опрокинулся навзничь? Но это ж дикость, абсурд, если не сказать хуже!

Так и живет-мается наш второй Чубайс, а теперь уж, возможно, и Черномырдин с Березовским вместе взятые. Теперь даже женщины, даже трехсотдолларовые красотки (даже две под одним с ним одеялом) не в силах отвлечь его от мыслей, кои ни днем, ни ночью не дают покоя. В результате из неутомимого секс-гиганта, коим слыл, возносясь на гребне успеха, превратился в закомплексованного карлика, которому, грубо говоря, не до баб.

Лишь одна-единственная радость поддерживает в Н.Авдееве едва ли не напрочь угасший интерес к жизни—сознание, что он еще на свободе, что небо над головой, слава Богу, не в клеточку. И, надо полагать, что-нибудь да придумает, чтобы так было всегда.

А.Неворуй, старший помощник младшего фининспектора