Ежедневный номер

Агафья Федоровна Вакина, которой перевалило за 70, живет на самой энгельсской окраине, на берегу тихой речки Став. Она вырастила восьмерых детей, которые родили еще четырнадцать. Живет тетка Агафья, вернее, даже бабка Агафья, одна-одинешенька в своем доме на берегу.

Став потому так и называется, потому что вода вроде как никуда и не течет. Хотя если внимательно на нее смотреть, то кажется, что движение какое-то есть. А, впрочем, неважно. У Агафьи в хозяйстве есть лодка, старая-престарая, но, чтобы переправиться на другой берег, вполне годится. Вот Агафья, как только начинаются грибы, на другой берег и переправляется. «Ой, как грибы меня спасают,—говорит она протяжно, подперев щеку рукой,—но лодка-то, жаль как, долго, наверное, не протянет». Так что при случае лодку она жалеет, и лишний раз не загружает. Несколько раз через речку ее переправляли мальчишки на надувной камере, и однажды, какой-то мужчина, увидев, как она на ней восседает, попросил разрешения Агафью сфотографировать. Она, конечно, разрешила, а таким вниманием, в принципе, осталась довольна. А зимой с речкой у нее отношения более простые—Став замерзает, и она на другой берег переходит по льду. Зачем? Да мало ли что женщине нужно в лесу? Например, веток насобирать. Впрочем, два последних года в зимний лес она практически не ходит. Не ходит, потому что на ее прибрежную улицу провели газ, и проблема с отоплением, считайте, решилась. «Вот только дорого очень этот газ обходится,—говорит она.—Столько из пенсии съедает, ой-е-ей». Ну что здесь сказать? Съедает.

Когда у Агафьи Федоровны еще не так сильно болели ноги, она подрабатывала уборщицей на «Химволокне». Потом оставила это дело и стала пускать квартирантов. Сейчас никаких квартирантов нет, зато завела кур, и каждое утро съедает по два яйца. Пыталась ходить продавать, но больно далеко до ближайшего базарчика, а автобусы из ее далей и не ходят—до остановки час пешком, а Агафье с ее ногами и того больше. Но холодильник у нее есть, в него она яйца и складывает. Все-таки запас, и как бы компенсация за ополовиненную газом пенсию. А что касается всяких там болезней, то в поликлинику она не ходит, потому что считает, что это зря. Хотя в больнице один раз как-то полежала, и ей там не очень-то понравилось. Ну ладно, я уже поняла, что Агафья Федоровна женщина с норовом, самостоятельная и с характером. И это правильно, иначе как бы она смогла выстоять в этой жизни?

В 26 лет Агафья Федоровна стала вдовой и своих восьмерых детей растила совершенно одна. Детей она поднимала на ноги в колхозе в Горьковской области. Когда они все, наконец, выросли, то сказали ей так: мать, давай переезжать куда-нибудь в другое место, дался тебе этот колхоз... Выбрали Саратовскую область, город Энгельс, то самое тихое место на берегу речки с названием Став. В общем, все они Вакины, шестеро сыновей и две дочки, поднапряглись и купили этот дом. Было это еще девятнадцать лет назад, а улица тогда называлась просто Речная. Потом, в ознаменование каких-то праздников, ее громко назвали улицей Рабочих Маевок. Странно, но Агафье Федоровне, никакими политическими убеждениями не страдающей, нынешнее название улицы не слишком нравится. «Режет как-то ухо»,—сказала она. Но ведь вряд ли оно напоминает ей о зарождавшемся революционном движении? Ее-то жизнь полностью выпала на послереволюционные и последующие годы. Хотя годы, конечно, были тяжелые, и хлебнула она за это время с лихвой. «Не хочу и вспоминать»,—говорит. Да по ней все и видно—не баловала Агафью Федоровну жизнь. Жила тяжело и трудно, одно то, что восьмерых детей одна поднимала, чего стоит.

Я очень хочу спросить «А где же ваши дети, Агафья Федоровна?» и не решаюсь. Ну не видно их поблизости, может быть, где-нибудь подальше живут? Наконец, спрашиваю. Бабка Агафья мнется, и все пытается перевести разговор на другую тему. Говорит: «Вот сыну пришлось как-то прописываться, паспорт новый он получал. Так знаешь, что? Вписали ему в прописку Рабочие Маевки, так он расстроился, говорит, не хочу, дескать, такое название. Но смирился. Куда же денешься?» «А где сейчас сын-то?»—спрашиваю. «Да живет»,—отвечает. «Далеко, наверное?»—«Да не». В общем, живет в Энгельсе, но ведь не наездишься, убеждает меня Агафья Федоровна. А, может, себя убеждает? «Господи, Агафья Федоровна, но ведь четырнадцать внуков у вас. Четырнадцать!»—констатирую я совершенно очевидный факт. «И-и»,—говорит, скажем так, бабка Агафья, а глаза у нее стали тоскливые-тоскливые. Я тоже затосковала. Подумала: это ж надо, столько родных, и вот, полпенсии на газ, в лес за грибами, а чтоб яйца куриные продать, ноги до базара не дойдут, и автобусного движения здесь, как назло, нет. Плохо все, товарищи хорошие, складывается. Плохо жить одной, когда старость вот она наступила, и пусть дом свой, и речка рядом, и куры во дворе кудахчут. Но такая тоска в глазах у бабы Агафьи. Хочу спросить, а что же остальные семеро детей, те, которых она одна в колхозе поднимала, да вот не спрашиваю. Язык, честное слово, не поворачивается. А она чувствует, что я хочу спросить, и—хитрая такая—переводит разговор на другую тему. Соседи, говорит, у нее хорошие, если что—помогут. Да и зайдет кто вечерком поговорить, и, вообще, ничего страшного. Короче, правильно о ней я подумала—женщина с характером, норовом и самостоятельная. И восьмерых сама на ноги подняла, все теперь хорошо устроены. И впрямь все хорошо, правда, Агафья Федоровна?

Ольга КОНСТАНТИНОВА