Еженедельный номер

ОРГАНИЧЕСКАЯ ЛЕДИ

Рубашка в шотландскую клетку, джинсы, короткая стрижка... В ней нет элегантности светской дамы, но есть красота мастерового человека. Потому, как уверенно, со знанием дела она давала советы и рекомендации, как пристально всматривалась в гигантские фасадные трубы органа, с каким вниманием внимали ее словам молодые мастера, было ясно: перед нами несомненный авторитет. Знакомьтесь—Наталья Владимировна Малина, хранитель Большого органа Московской государственной консерватории. Уникальная женщина—первая в России ставшая органным мастером, специалистом по настройке инструментов, самых больших в истории человеческой цивилизации. Наталья Владимировна приняла участие во втором Российском семинаре органных мастеров, который прошел на базе нашей консерватории. Его участники подготовили к новому концертному сезону наш орган. Концерт—первый после четырех лет молчания этого инструмента—состоялся вчера. Малина и другие органисты играли Баха, Регера, Лангле, Шарпантье. А накануне состоялась наша беседа с органным мастером.
—Наталья Владимировна, неужели бывает и такая мечта—стать настройщиком органа?
—Я по образованию—музыкант и у меня в дипломе написано: «концертный исполнитель, педагог». Я окончила Московскую государственную консерваторию и отношусь к ее сто первому выпуску... Конечно, никогда не думала, что буду органным мастером. Но судьба сложилась так, что когда я была на третьем курсе консерватории, в это время у нас очень сильно болел старый органный мастер, который ухаживал за органами консерватории, Царство ему Небесное, Вячеслав Анатольевич Расторгуев. Я помогала его помощнику Юрию Леонидовичу Панецкому, тоже уже покойному, это был мой хороший друг, замечательный человек, который мне много помогал вначале. И вот однажды Юрий пришел ко мне в класс, где я занималась на органе, готовясь к уроку, чтобы идти к профессору Ройзману, моему руководителю. Юра сказал: «Слава умер». Это и был момент, когда для меня решилось очень многое. Я поняла, что этот инструмент в моей судьбе становится главным. Решила отказаться от второй специальности и посвятить себя органу. Тем более что Юре был нужен помощник—органный мастер всегда работает в паре. Сказала о своем решении профессору Ройзману. Он отреагировал так: «Женщина—органный мастер—это немыслимо!» ...Вот так получилось, что я, наверное, первая в нашей стране соединила две эпостаси, которые за рубежом и не разделяют. Я была первая женщина, которая в это дело встряла. Порядка десяти лет была в одиночестве. Люди смотрели, что из этого выйдет. Все считали, что совмещать эти две профессии—исполнителя и мастера—невозможно. А потом один из органистов, из Литвы, сказал мне: «Ты знаешь, я подумал и решил тоже стать органным мастером». И это «тоже» было для меня радостным, а то приходили на меня смотреть, как на жирафу в зоопарк. Это было тяжело...
—Вообще, я с трудом представляю, как вы этим занимаетесь—настройкой органа? Здесь на семинаре множество сильных молодых мужчин демонстрируют, что это профессия—адова работа, а вы такая хрупкая. Или я не прав, это не так уж и сложно?
—То, что я с горяча решила, что я—Александр Матросов, закрыла на некоторое время амбразуру, а потом придут мощные, сильные, семи саженей в плечах юноши и заменят меня—обернулось несбыточной мечтой. Оказалось, что я живу в стране, где все-таки женщины везут на себе весь основной воз, и как говорил Вознесенский—«на земле давно матриархат». И именно женщины скрепя зубками, сжав губки берут на себя неимоверные тяжести, которые не должны брать... Мой позвоночник испорчен поднятием тяжестей. Профессиональная болезнь органистов—радикулит. И условия бытия наши таковы, что у нас в стране, например, нет такой профессии «органный мастер». Я разговаривала недавно с Николаем Гончаровым депутатом Госдумы от того московского района, в котором я живу, и он в свою очередь общался на эту тему с Починком, и тот просил его дать свои предложения на счет нашей проблемы. Возможно, появится и наша профессия в списке официальных. Для нас это важно, ведь органных мастеров в России всего 20-30 человек.
—Несмотря на все трудности, вы не ушли. Не жалеете об этом?
—Я кормлюсь на этой почве, мною же вспаханной и удобренной, засеянной и сжатой, уже более сорока лет. При органах консерватории (а их пять)—тридцать пять лет! Как я могу жалеть о чем-то—это моя жизнь... Вы знаете, я вовремя поняла, что жизнь коротка, а я многое умею. И тогда я решила отвлечься от любимого дела и заняться сменой—подготовкой молодых органных мастеров. И хотя я не очень люблю педагогику, но кто-то ведь должен принять от тебя эстафету? Причем я должна спокойно оставлять органы на руки новых людей, для этого их надо воспитать самолично. А воспитание одного мастера—это пять лет моей жизни. В Саратов я привезла двоих из своих мальчишек. Еще трое остались в Москве. Органы нельзя оставлять без внимания. Так что я в Саратове—мэтром. Если бы сложилось иначе, то я бы сейчас не разговаривала с вами, а была бы в органе, что-то чистила, исправляла. А сейчас я больше отдаю молодым, помогаю. Хотя, как говорится, руки чешутся. Я много чего умею делать, самые тонкие вещи. Коллеги из-за рубежа моим способностям и умениям очень удивляются. У них же все просто—деталь износилась—ее меняют. А у нас заменить нечем, надо как-то ее отреставрировать. Поэтому искусство реставрации органов в России стоит выше, чем в Европе—от нужды.
—Наталья Владимировна, расскажите о Большом органе Московской консерватории. Ведь не в пример нашему, юному, пятнадцатилетнему,—у этого инструмента вековая история.
—Большой орган Московской консерватории—это инструмент, рожденный трижды. Он создан мастером Аристидом де Ковалье Коль. Его имя— целая эпоха в истории органостроения. Это романтическое органостроение, период, когда орган равняется симфоническому оркестру, немножко подражает ему. Аристид де Ковалье Коль—сама фамилия состоит из двух частей: Ковалье—французское семейство, которое с давних пор на юге Франции около Тулузы имело свои мастерские. А вторая часть фамилии—Коль—испанская, его дедушка женился на испанке. И мальчик Аристид работал с дедом в испанских органах. И принес во французское органостроение черты испанского: трубы, направленные раструбом в зал. Орган был заказан специально для строящегося Большого зала консерватории в марте 1899 года, смонтирован в монтажном зале фирмы «Аристид де Ковалье Коль» в Париже. Это было его первое рождение. Но мастер осенью того года умер, а зал по старинной русской традиции (у нас ведь сначала выписывают метрику, а потом рождают дитя) еще не был готов. А особенность органа в том, что трубы его тяжелые, весом по 50 килограммов, если лежат долго, из круглых превращаются в яйцеобразные. Делать новую трубу легче, чем трубу деформированную выправить. Поэтому орган нельзя было класть, надо, чтобы он где-то стоял. И тогда инструмент установили в парадном зале русской части Всемирной выставки в Париже в 1900-м году. Это второе рождение инструмента. На нем играли лучшие органисты Франции того времени. Орган получил большую золотую медаль выставки. После нее орган разобрали и отправили в Москву. Транспортировали его составные части на 60 подводах, запряженных битюгами. Смонтировали. И 11 апреля 1901 года состоялось третье рождение органа... Так что три года подряд мы отмечаем столетие нашего органа.
—А сто лет для органа это много?
—Много. Для такого уровня инструмента и для такой степени консультации. Частично я сама виновата в том, что происходит сейчас. У меня легкая рука. Раньше, когда я видела оркестр и они играли «Поэму экстаза» Скрябина без органа, я говорила дирижеру: «Что вы за музыкант! У вас в партитуре партия органа, почему вы играете без него?» Как? Вы поете контату Баха без органа?—говорила я другим исполнителям. —Это немыслимо!». И сейчас мне нет покоя ни одной секунды, потому что телефон дома звонит без остановки—всем нужен орган! Шуман, Бетховен, Скрябин... Все, оказывается, писали для органа. И у нас орган занят до тридцати концертов в месяц.
—А ключ, как говорится, в ваших руках?
—Да, он у меня или у моих мастеров.
—Наталья Владимировна, я знаю, что Большой зал консерватории и наш Большой зал Саратовской консерватории схожи по своим не очень благополучным судьбам. В том смысле, что и наш едва-едва удалось отреставрировать, а ваш—уже несколько раз пытались закрыть на реставрацию. Он тоже может рухнуть в любой момент?
—Большой зал консерватории—лучший зал Москвы. Консерватория вся нуждается в реставрации—дерево прогнило, а оно в основе постройки. И орган находится в состоянии, когда материал уже начинает сам просто разваливаться. Кожа мехов рвется. Нам пришлось с моим мастером Василием Владимировичем Мыслиным прошлым летом сидеть и клеить большой магазинный мех, потому что он перед последним концертом возьми и лопни. Кожа в порошок уже превратилась... Для органа, и вашего, конечно, тоже нужна определенная температура. Если вчера у нас было восемнадцать градусов, а сегодня—тридцать пять, никакой орган не будет звучать, потому что изменение температуры на один градус несет изменение в частоте колебаний где-то 0,7-0,9 Гц. Так что частью реставрации должно быть и кондиционирование зала, чтобы сохранять в нем постоянную температуру. Но есть такая опасность: к тому моменту, когда реставрация зала начнется—реставрировать просто будет нечего... Теперешнее правительство Москвы вроде пытается вопрос с реставрацией решить. Но закрыть Большой зал консерватории без последствий для культурной жизни столицы невозможно. План такой. Строят концертный зал на Красных холмах—огромный. К 2002 году строительство завершится. И тогда Большой зал закроют на несколько лет на реставрацию. Не знаем—дотерпим мы или рассыпемся...
—И все же вы работаете... Органные мастера—фанатики?
—Доля фанатизма в нас, конечно, есть. Мастера органные получают немного. Пять органов консерватории обслуживают пять мастеров. Загрузка инструментов очень большая—с семи утра и до ночи. А зарплата? У нас разряды—восьмой, десятый. У меня самый высокий—четырнадцатый. Это где-то около шестисот рублей. У мальчиков—двести шестьдесят, триста восемьдесят рублей в месяц. Они, конечно, подрабатывают, бегают с настроечными ключами по знакомым—где-то рояль, где-то пианино... А профессия сложная, потому что она включает в себя чистое мастерство—деревообработку, металлообработку, знание сопромата, знание материала, свойство клея, кожи, растворителей. Здесь обязательна плавка, пайка, знание математики, черчения. Да и чисто гимнастические способности нужны—попробуйте перемещаться без особой ловкости и сноровки по многочисленным перекладинам, конструкциям органа с тяжестью с руках. Нужно здоровье с точки зрения легких: мы постоянно вдыхаем пыль, работаем со свинцом. Один раз у нас был случай свинцового отравления, и нас отпаивали молоком... Плюс чисто нервная нагрузка, так как мы все время находимся в вибрации—в зоне от 16 Герц (от зоны интерзвука, в которой разрабатывают психотронное оружие) до 8 тысяч Гц (зоны ультразвука, когда ты уже с трудом понимаешь, где ты и что с тобой происходит)... И это ежедневно, ибо орган не отпускает ни на час...
За долгие годы я слушала и была знакома со всеми органистами мира. Моя квартира—своеобразная штаб-квартира. Звонят, интересуются состоянием инструмента, высказывают пожелания выступить. Органы должны играть. Вот и саратовский теперь будет в хорошей концертной форме благодаря органным мастерам. А я... Надеюсь, и мой орган Московской консерватории начнет свой второй век с хорошей музыки и дождется реставрации.

Владимир Акишин