Еженедельный номер

Отечество славлю, которое есть

Это письмо лежало у меня давно. Трясущиеся строчки, корявые выражения. Сотни таких слезных жалоб стекаются в редакцию. Пишут старики-пенсионеры. Подробно перечисляют все беды сель-
ской жизни, рассказывают, что обращались ко всем начальникам вплоть до главы районной администрации. Никто не помог. А суть жалобы в том, что пытаются пенсионеры забрать свои земельные паи. Им же вместо нормальной пашни предлагают непригодные участки земли. Денежную компенсацию за паи не дают. Арендную плату не выплачивают.

Чувствуется, что старики к письму готовились долго. Сыпят цифрами, фактами, ругают руководство, мол, даже в помощи в похоронах одного участника войны и то отказали.

В общем, повторюсь, письмо как письмо. Типичные беды, по газетному—мелкотемье. Ехать—только время терять. Пожалуй, название интриговало—Хвалынский район, село Апалиха.

Вот эта Апалиха меня и зацепила. Попробуйте произнести слово несколько раз и медленно
А-па-ли-ха. Что-то тревожное ощущается, мятежное.

Для приличия позвонила в районную администрацию. Так, мол, и так, еду по жалобе. В администрации моему звонку почти обрадовались. Полного и абсолютного восторга, конечно, не случилось. Но обещали встретить, дать компетентного сопровождающего и проводить на место. Попутно деликатно удивились моему интересу именно к Апалихе. Вроде, деревня как деревня. Есть и похуже.

Одним словом, отправилась я в путь. Еду, обозреваю Отечество. Помыслы мои чисты. Никакой гадости для районной администрации не заготовлено. Согласна на сопровождающего и т.д. Будем славить, которое есть.

Но обстоятельства распорядились иначе. Из утреннего тумана сама собой возникла Апалиха. Хмурая, малоприветливая, какая-то вся недоперепившая. А рядом с Апалихой вырисовывалось некое сказочное поселение. Яркое, сочное, сытое. Просто два мира—два детства, оживший коммунистический лозунг. И кто бы, интересно, на моем месте проехал мимо в Хвалынск за сопровождающим?

Улицы Апалихи малолюдны. Ни революционного горения, ни трудового азарта в воздухе не чувствуется. Кое-какой народ, однако, попадается.

И он не безмолвствует.

—Письмо в газету писали?—спрашиваю.

Народ насупился, вспоминает:

—Если про газ, то писали. Про земельные паи еще писали, конечно. Где арендная плата? Нету. Еще про масло прошлогоднее должны были писать. Его выдали, а оно горькое. Прямо в рот не возьмешь. И начальство ворует непременно. Вот про это тоже написать надо. Вы правда из газеты приехали, из Саратова? Ну вы даете! И не лень было тащиться... Мало ли чего мы напишем, вы что же, везде ездите? А зарплата у вас какая?

На душе у меня повеселело. Чувствую, не зря приехала. После уличных бесед пошла я по домам. И тут мне тоже повезло. Сидят дома дедушки-бабушки. Тот самый контингент, нуждающийся в моей защите. Старики—народ словоохотливый, особенно бойко говорила баба Нина:

—Пенсию задерживать перестали. А вообще житья никакого нет. Сдали свои земельные паи в аренду, платы никакой не видим.

—Кому сдали?

—Двадцатому партсъезду.

Я, откровенно говоря, даже забыла, зачем приехала. Думаю, хорошо, хоть они землю свою двадцатому съезду отдали, а не семнадцатому. Все-таки оттепель, не так страшно.

Спрашиваю:

—Почему съезду земля понадобилась?

—Да она ему и не нужна. У него уж и техники не осталось.

—У съезда?

—Да, у колхоза нашего.

—А у вас что, до сих пор колхоз?

—Колхоз «Двадцатого партсъезда». С газом беда, начальство ворует непременно. Поэтому глава администрации, когда из Хвалынска приезжает, спрашивает: «Как живете?». А мы говорим: «Хорошо живем, спасибо, милый».

—Зачем же вы говорите, что хорошо, если вам плохо?

—Да разве ж можно начальству про плохое говорить?! Никак нельзя. Снова пенсию задерживать начнут.

Что-то мы друг друга плохо слышим и еще хуже понимаем. Из изб побрела я в контору. Вопросов накопилось порядочно. И про партсъезд, и про земельные паи, и про сказочное поселение неподалеку.

Главного начальства на месте не оказалось. Зато присутствовали экономист, бухгалтер и прочие милые женщины, именуемые в народе «конторские». И с улицы народ стал подтягиваться. Завязалась приятная, культурная беседа.

Оказалось, что колхоз имени хрущевского партсъезда теперь называется совершенно фантастическим образом: «Сельскохозяйственно-производственный кооператив—сельхозартель (колхоз) «Апалиха». Прямо так и на печати значится. Ну да не в названии дело. Руководители среднего звена поведали мне такую историю:

—Было в Апалихе 7640 гектаров пашни, сенокоса и пастбищ. В 1996 году нарезали всем земельные паи. Получилось по 17,4 гектара на каждого. Сдал народ свои паи в аренду кооперативу, который артель, которая колхоз. За это народу обещали выделять транспорт и давать зерно в зависимости от урожайности. Если урожай 10-12 центнеров с гектара, то по 2 центнера, если урожай 5-6 центнеров с гектара, то по одному центнеру. Пенсионеров у нас около трехсот человек. Арендную плату получали все один раз в 1997 году. С тех пор ни разу. В этом году предложили вместо арендной платы зерно выкупать. Некоторые выкупали. У остальных денег нет. Зарплату деньгами уже пять лет не видели.

Я прервала интереснейший монолог и стала задавать конкретизирующие вопросы. Поэтому наш дальнейший разговор напоминал ловлю серой кошки в темной комнате.

—Сами пайщики этот договор подписывали?

—Нет.

—Но он действует?

—Да.

—Почему арендная плата не выплачивается?

—Дивидендов нет.

—Разницу между дивидендами и арендной платой знаете?

—Не знаем. У нас юриста нет. И председатели часто меняются. От каждого долги остаются. Вот сейчас больше пяти миллионов долга.

—Зачем они меняются?

—Так мы переизбираем.

—Зачем?

—Так ведь у нас как: один крикнул, другой подкрикнул, вот и переизбрали.

Как горда была я, законченный гуманитарий, объясняя специалистам и прочим сочувствующим разницу между дивидендами и арендной платой.

В ответ рассказали мне «конторские» легенду о Честном Фермере. Был, оказывается, в Апалихе такой человек. Он забрал земельные паи, полагающиеся его семье, и стал хозяйствовать. Самостоятельно и честно. Налоги платить старался, ничего не скрывал. Здоровье потерял, а все хозяйство за долги забрали. Грустная история.

—А пенсионеры зря чего-то требуют,—вдруг очнулся от вспоминаний о Честном Фермере бойкий мужичок.—Никому их паи не нужны. Земли вокруг полно, работать некому и техники нет. Дошел народ до ручки, революцию делать пора. Настоящую, как Степан Разин делал. А то в телевизоре одна Чечня, народ пьет, того и гляди на крышу дома «Боинг» приземлится.

—Вы бы продали свои земельные паи рачительному хозяину?—спросила я.

—Как это продавать? К кому-то, значит, в рабство идти? Не согласен народ. Хотя продать можно было бы, только пусть он нам потом хорошую зарплату платит.

—За что?

—А за то, что без зарплаты мы не согласны.

Стало тоскливо. Захотелось на свежий воздух. Уже на улице вспомнила о таинственном поселении неподалеку.

—Это Богема,—сказала бабушка на улице.—Они какой-то дырке в космосе молятся. К нам с концертами приезжали. Не злые люди. Живут хорошо. Их заграница кормит.

—Почему заграница?

—А иначе откуда у них богатство?

Туман рассеялся. Можно было ехать в Хвалынск. По дороге еще раз посмотрела на Богему. Я много слышала об этой сельхозкоммуне богоищущей интеллигенции. Их космическая религия, существующая в Европе еще с 9-го века, не мешает им много и тяжело работать. Никаких жалоб от Богемы в газету не поступало. Такое странное соседство.

В Хвалынской администрации мой самостийный визит в Апалиху наделал жуткий переполох. Прямое общение прессы с народом не планировалось. В сопровождении начальника районного сельхозуправления, дамы-председателя кооператива и бывшего парторга, а ныне главы Апалихинской администрации я должна была ознакомиться с «избранными местами из переписки с друзьями». В наказание за непослушание я получила беседу с главным агрономом управления сельского хозяйства Хвалынского района Владимиром Гурылевым.

Владимир Григорьевич подтвердил, что ситуация в Апалихе сложная. У хозяйства много долгов—за ГСМ, налоги, пенсионный фонд. Урожайность низкая. Руководство с имеющимся земельным объемом не справляется. Фермерам район ни техникой, ни кредитами помочь не может. Но намечена реорганизация хозяйства именно с уклоном в фермерство.

Главный агроном говорил очень гладко. Я сама себе показалась страшной занудой, но все-таки спросила:

—Почему не платится арендная плата? Зачем брать в аренду ненужную землю? Как можно пять лет не иметь в руках денег? Что будете делать в случае обещанной революции?

Владимир Григорьевич нервничал:

—Я не юрист, но сельское хозяйство—не магазин, в нем одни убытки, и никакой платы. Про зарплату—это они зря. Мы разбирались. Там один работник трактор угробил, до сих пор хозяйству должен. А революции не будет, не волнуйтесь.

Да я, собственно, и не волнуюсь. Попыталась, правда, объяснить, что арендная плата—она и есть арендная плата. Хоть в Апалихе, хоть в Африке. Но сама себя перебила. Не ко двору мои объяснения.

«... какой-то раб перед таверной:

—Я,—говорит,—оглядываясь, вижу только фиги.

Я вперед смотрю. Там тоде фиги. Скверно».

Это сказал очень хороший поэт. А я ничего не говорила. Я отечество славлю, которое есть. Другого не будет. Если будет такое, о котором говорят мои герои, то я его боюсь.

И все же перед отъездом решила спросить в администрации:

—Почему в Богеме хорошо?

—Так они там пашут без продыху и не пьют.

Туман сгущался. Вечерний.

Евгения СИНЕВА