Еженедельный номер

Зеленые слоны любят одиноких

«Страшная беда пришла в наш дом, сын стал наркоманом. Вот уже целый год боремся за него, но плохо получается. То бросает, то опять по-новому. И никого это не волнует кроме нас, родителей. Я пишу это письмо, потому что страшно за других ребят и девчонок.

Мы живем в Пугачевском поселке Кировского района. Что здесь творится! В каждом доме торгуют наркотиками, наркоманы тащат из дома все, что увидят, продают скупщикам. Сколько раз мы звонили в милицию, в 5-е отделение! Поблагодарят за звонок, но мер никаких не принимают. Участковый не показывается, работа с этими ребятами не проводится, хотя всех их, наркоманов, знают в лицо.

Наркотиками торгуют всюду, в подъездах молодежь «колется», по вечерам страшно выходить из дома. А сколько летом умерло молодых ребят в нашем поселке! Люди говорят, что милиция обо всем этом знает. Так к кому же обращаться? И ведь надо же кому-то спасать наших детей».

Такое письмо могло прийти из любого района. И любая мать могла бы написать эти страшные слова: мой ребенок наркоман... Мы все боимся этого, но для кого-то страх уже стал явью, заслонившей все радости жизни. Для чего их растить, наших детей,—для того, чтобы сделать из сына или дочери кормушку определенному наркодельцу, отдать рожденную тобою жизнь наркотическому дурману? И действительно, кто спасет нас от всего этого?

—...Мам, а сегодня знаешь, что было?—у моего Димки глаза аж косить начинают от восторга. Хоть и тринадцатый год уже, вроде бы рассудительным мужчиной должен себя чувствовать, а все как дите малое.—Эх и было! Я теперь зарабатывать буду, только ты папе не говори. Тут подходил один, будем дело делать.

Так, приехали. Конечно, дома денег нет, а вот на чем мой пацан будет их зарабатывать—отдельный интерес. Сбор бутылок мы уже пережили, ящики в ближнем «комке» таскали, газеты продавали. Осторожно пытаюсь выяснить, что будем делать на этот раз. И чуть не падаю в обморок: теперь будем продавать анашу. А что? Дело прибыльное, верняк. Только вот Димыч маху дал—рассказал все мамочке. Значит, завтра надо обязательно найти того, кто «подходил» и... Набить морду? Просто поговорить? Главное, чтобы собственное чадо не пострадало и все поняло правильно. Это самое трудное.

Слава Богу, никого бить не пришлось, меня поняли, от ребенка отстали. Кстати, «подходил» точно такой же, как и мой, постарше, может, немного. На всякий случай и ему объяснила, чем надо в этой жизни заниматься. Почему в милицию не пошла? А толку-то... Неприятности гарантированы, а польза—под сомнением.

—...Вот вы тут сидите, телевизор смотрите, а они там...

Смешно даже, когда четырнадцатилетний парень врывается с улицы в родную квартиру будто во вражеский тыл и вдруг начинает реветь, размазывая сопли и слезы.

Ну что они там? На чердаках наших девятиэтажек все, что угодно. На этот раз клей нюхают. Двое лучших Димкиных друзей, с которыми гулял, дни рождения отмечал, сидят теперь на этом самом чердаке и розовых бабочек ловят. Пришлось бросать телевизор и недопитый чай, идти за друзьями и растаскивать их по домам. Растаскивали всей семьей вместе с Димкой, конечно. Пусть видит, как это противно: пацанов рвать стало, родители в истерике...

Вдруг он «колоться» начнет или тот же клей нюхать? Вдруг его «подставят»,—подсунут тот же «косячок» и «столкут» куда следует? Могут избить, заставляя продавать наркотики или употреблять их. Все, что угодно может случиться, когда родители с утра до ночи на работе, а мальчишка весь день гуляет сам по себе, живет своей трудной жизнью, сражается со своими мальчишками-врагами, пытается отстоять право быть самим собой в школе. Как-то раз зашла в «нашу» школу справиться насчет двоек,—в вестибюле от анаши не продохнуть. Вместо разговора с классным руководителем забрала документы, в середине четверти перевела Димку учиться в центр города, поближе к своей работе, чтобы мог забегать ко мне, если что. Ничего, привык ездить на автобусе каждое утро, даже понравилось. Начал осваивать новую территорию.

Мой сын не наркоман. И поверить в это так же трудно, как многим смириться с обратным в отношении своих детей. Вся наша с ним жизнь—нервы, проблемы, страхи, когда прислушиваешься к хлопанью дверей в подъезде, следишь за стрелками часов, терпишь толпы друзей в квартире (пусть лучше дома сидят, чем в подвале!), мажешь йодом синяки и отстирываешь вывалянные в грязи джинсы (и где тебя носило?). Спрашивать в открытую—где был, что делал, всегда боялась. Выведывать насчет наркотиков, подозревать, обыскивать—тем более. Если человека называть все время, к примеру, дураком, он им в конце концов и станет. Признавая право Димки на свободу, на собственное мнение, тысячу раз сомневалась, а правильно ли я делаю. Какое может быть собственное мнение у пацана? Есть мнение его родителей. Вот запрещу ему гулять по вечерам, где это видано, в половине одиннадцатого домой являться? Но, видно, поздно спохватилась: привык по ночам с такими же как он в соседнем детском садике тусоваться, начинаешь выговаривать: «Ну мам, чего ты, ничего со мной не случится, не знаешь, что ли, все меня уважают, если что—навернутся...»

Он и его сверстники росли вместе с наркотизацией общества. Еще лет десять назад о страшном будущем нашей молодежи только начинали говорить. Теперь мы криком кричим, но опять же, что толку? Относительно «невинную» анашу сменил героин. «Мам, ты знаешь, анаши сейчас мало стало. Пацаны все больше колются. Раньше наши торговали, так ничего хорошего не вышло. «Заначки» кто-то спер, должны остались. Теперь у героинщиков отрабатывают. Откуда его берут не знаю, не интересовался. Да если бы и знал, не сказал бы. Незачем тебе в эти дела лезть». Димке уже шестнадцать.

Уже умерли от «передозировки» двое из его компании, задохнулся с пакетом на голове «нюхач», тоже Димкин друг. Второй, вроде бы, бросил это дело. Димка и трое его самых близких друзей держатся. Кстати, считают, что взявшийся за ум токсикоман—их прямая заслуга. Как справились? Били сильно. Застукают на чердаке—на следующий день лупят. И так, пока все не понял. Только, говорят, общаться с ним сейчас нельзя,—глупый какой-то он стал.

Может, держат Димыча наши с ним разговоры? Ведь не каждый парень будет рассказывать матери «по секрету» обо всем, что с ним было. Иной раз с ног валишься после работы, ни до чего. А у сына потребность в общении открывается. Сидим, шепчемся. «Только папе не говори». А сам на следующий день или в тот же вечер, помучав маму, переключается на отца. Наверное, тоже шепчет: «Маме ни слова»? Выложит все, что накопилось, и до следующего раза. Верно, тем и жив.

Еще когда Димыч учился в девятом классе, очень остро почувствовала: из школы пора забирать. Не потому, что школа плохая. Просто смешно, когда здоровый парень, который шляется где-то до полночи, которого побаивается вся округа и которому, в общем-то, до «фонаря» все эти дневники, тетрадки и классные часы, должен с букетиком приходить 1 сентября, надевать на праздники «белый верх, черный низ» и как маленький отвечать у доски. Пусть будет взрослым, поступает в техникум. Там все по-другому, другой стиль, другая система. Внутренний голос не обманул: Димка теперь совсем другой. Не лучше, не хуже, а другой. Было трудно после школы, что-то в нем менялось, не ломалось,а принимало иные формы. Появился новый друг. Старые тоже остались,но Сергей—совсем не такой. С ним они зарываются в какие-то радиожурналы, часами сидят у компьютера, спорят про какое-то четвертое изменение. Недавно с удивлением осознала, что моего сына приходится силком загонять спать не с улицы, а вытаскивая из рук очередную книгу. Преимущественно произведения братьев Стругацких. Прежняя компания ходит в гости, но как-то вяло. «Знаешь, мам, мне с ними скучно. Я начинаю говорить, а они—«не загружай». Но я их не брошу».

Ольга САВЕЛЬЕВА