Еженедельный номер

Гусельский «клондайк»

«На свалке за саратовским поселком Юбилейный стало необыкновенно много бомжей. Целое село—200 человек. Живут они в разрушенном доме у Монахова пруда на месте девичьего монастыря. Есть и люди с высшим образованием. А мусор там сортируют не хуже, чем в США»,—сообщили нам читатели. Услышав столь интригующий рассказ, мы, конечно, сразу отправились на помойку, чтобы увидеть все собственными глазами.

Мусорный полигон поражает суровой красотой. На вершине холма возвышается гора отбросов, рыжий бурьян в метр высотой, тучами кружится воронье, ревет гигантский бульдозер и рядом маленькая фигурка человека. Отсюда открывается величественный вид на окрестные поля и новенький поселок Юбилейный. Среди мусорного поля чадят костерки, вокруг них вперемежку с собаками копошатся люди. На наше счастье день был ветреный, и соответствующее месту амбре не чувствовалось.

«Зачем вы туда едете? Бомжи очень агрессивные, они вас побьют!»—пугали нас коллеги. Утопая по щиколотку в грязи, несмело приближаюсь к костерку и, ожидая худшего, начинаю: «Здрасьте, а мы к вам в гости...»

—Да пожалуйста!—чернолицый мужик в фуфайке ради разговора даже оставил свою работу (молотком он выколачивал детали из какой-то железяки).—Николай Борисович меня зовут. Я здесь уже шесть лет. Начинал работать здесь от кооператива. Потом его не стало, а мы остались. Мне 49 лет. Окончил восемь классов и ПТУ. 15 лет работал на стройке каменщиком. Нажил радикулит, зрение стало подводить. А делать больше ничего не умел. Ни учиться, ни работать меня уже никуда не взяли бы. Вот и пришел на помойку. Жена и дети, конечно, этого очень стесняются.

—От фарта зависит. На хорошую машину нарвешься—тысячу рублей за день выручишь. А иногда один килограмм цветмета целую неделю собираешь.

Работают на свалке, в основном, мужчины. Два десятка желающих (то есть непьющих) объединились в постоянную бригаду. У них даже трудовая книжка заведена в фирме, утилизирующей отходы с Гусельской свалки. По виду их сразу отличишь—почище. Еще около 40 человек работают на фирму просто по договору—те, кто без прописки. Летом сюда приезжают человек 30 из деревень—на заработки. Тут же промышляют многодетные семьи из соседнего поселка Гуселка.

Местные труженики сортируют бумагу, тряпки и цветной металл (костерки здесь горят, кстати, не для обогрева, на них этот металл плавят). Килограмм сухой бумаги стоит 50 копеек, меди—15 рублей, алюминия или нержавейки—10 рублей. Здесь действует сложная система скидок, зависящих от качества мусора. Сегодня, например, тряпки и картон дешевле на 20 процентов, потому что они мокрые от вчерашнего дождя. Расчет здесь дают каждый день, даже в выходные, «живыми» деньгами. Самый пик работы приходится на 8.00—12.00 и вечер, когда нет тракторов. Некоторые трудятся и ночью с фонариком. Самый большой навар ожидается после праздников. На свалке, как в песне, «все вокруг колхозное»: нет никакого деления на «зоны влияния». У каждого есть только собственный стан—костерок для плавки металла.

—Мы привычные, как дворняжки,—бомжи говорят поразительно грамотно и красноречиво. И общаются очень охотно.—А дворняжек у нас много. Щенков привозят прямо в мусорных машинах. Мы их жалеем. Они лучше нас питаются.

Местные обитатели обязательно носят в карманах тужурок паспорта—во избежание неприятностей с милицией. Впрочем, блюстители порядка уже знают постоянных ударников мусорного труда в лицо. «В городе страшно,—вздыхает Николай Борисович.—А здесь спокойнее, все родные».

Заметив гостей, к нам подходит представитель фирмы—работодателя местных бомжей. Посреди мусора возвышается перевернутый шкаф, заменяющий Валерию Борисовичу конторку. Отсюда он надзирает за порядком.

—Те, кому деньги нужны только на хлеб, сигареты и 100 грамм, копаются тут по два часа в день и получают рублей 25. А у членов постоянной бригады заработки доходят до 160—170 рублей в день,—Валерий Борисович хозяйским взором окидывает свои владения.

Доходность бизнеса для самой фирмы наглядно демонстрирует мобильник за поясом моего собеседника. Ветошь отправляют в Самару, где из нее делают рубероид, картон—в Набережные Челны для производства туалетной бумаги, цветмет сдают на переплавку. Осенью удавалось собрать до 10 тонн «ценных» отбросов в день, сейчас—по пять-шесть тонн. Видимо, Саратов пропускает мимо городского кармана огромные капиталы «мусорного» происхождения. Ведь переработку отходов вполне можно наладить и у нас.

В импровизированной «конторке» Валерия Борисовича хранятся целые гроссбухи, где с не-ожиданной точностью расписаны трудовые показатели бомжей: кто (пофамильно), сколько килограммов, в какой день сдал и сколько получил.

—Беспорядков у нас нет, за этим следит охрана. Много пьяных? А кто здесь трезвым будет работать?—разводит руками Валерий Борисович. Несмотря на то, что многие из его подчиненных потеряли человеческий облик, он общается с ними вполне доброжелательно. Начальник на свалке для бомжей—отец родной. С «большой земли» он приносит местным чай, хлеб, сигареты, свечи и знает их несчастные истории. Валерий Борисович представил мне здешних передовиков производства.

—Я не боюсь никого, мне все по..! Пишите, как меня зовут: Лидия Николаевна Емельянова, село Куликовка Татищевского района,—решительно машет рукой не очень ухоженная дама в очках и кирзачах.—Променяла дом колхозный, чтобы быть бичом. Зато я знаю, что на себя работаю. Наши из деревни раньше сюда ездили, так и я про свалку узнала. Здесь я уже полгода. Троих детей в интернат забрали в Аткарске. Я их не навещаю: куда я грязная, вшивая пойду? Старший, 15 лет ему, иногда за деньгами заезжает. Муж в тюрьме. У меня свой балаган под горой, печку там сделала. Я сначала здесь поживу, а потом посмотрим... Я хочу, чтобы мои руки ценились истинной зарплатой. В колхозе я чинарики собирала, а здесь сигареты курю. А труд здесь адский: холод, вши, голод. Попробуй, дочка, 40 килограммов с поля потаскай! Первое время я в шоке была. Потом привыкла. Просто так сюда никто не приходит. Нужда приводит.

Есть на свалке и свои уникумы. Андрей (фамилию просил не называть), например, в свободное от «мусорного» труда время ездит на новенькой «девяносто девятой».

—У меня высшее образование связиста. Но оклад по этой специальности—2100 рублей. А здесь я получаю 4,5 тысячи в месяц и работаю с 8.00 до 13.00. Только не пишите, какие у нас заработки, а то весь Саратов сюда сбежится. Пришел я сюда по объявлению в газете, которое дала фирма. Первое время тяжело. К грязи как-то быстро привыкли, а вот запах... Из 20 человек после трех месяцев семеро остались на работе. Семья не знает, где я работаю. А что, интересно здесь: месяц назад нашли видеомагнитофон и видеокамеру в упаковке. Золото и доллары часто находим.

На прощание бомжи с Гусельской свалки попросили передать горожанам: «Если что-то вкусненькое недоедаете, поплотнее заворачивайте в пакет и выбрасывайте. Нам пригодится».

В Волжской администрации, в чьем ведении находится свалка, пожимают плечами: «Конечно, бомжи на свалке—это антисанитария. Летом врачи из поликлиники N 2 проводили медобследование в поселке Гуселка. Бомжи могли в нем участвовать, если хотели. А где же им еще жить? В Энгельсском спецприемнике можно пожить только один месяц, а в центре реабилитации на Полярной—три месяца. Вот если бы у нас были общежития для бродяг, как за границей...»

Занимается свалкой, в основном, милиция. Начальник отделения N 9 Владимир Козлов сообщил, что рейды по Гусельскому полигону проводятся не реже двух раз в месяц. За год оттуда в Энгельсский спецприемник было направлено 45 человек. А всего задержано 200—300 бомжей. Но если личность гражданина уже установлена, в приемник его не берут. Поэтому бродяг просто отпускают. Те, кто живет на свалке, доставляют правоохранительным органам мало хлопот. За год за кражи на дачах задержаны трое и найден мужчина, объявленный в федеральный розыск за воровство в Тульской области. «С каждым годом бомжей на свалке все меньше, наверное, всех переловили,—говорит Козлов.—А зимой она почти безлюдна—бездомные спускаются в город, поближе к теплым подвалам».

Надежда АНДРЕЕВА