| |
Истоки профессионального изобразительного искусства ингушей связаны с именами первых художников Хаджи-Бекира Бачиевича Ахриева и Гази-Магомеда Албастовича Даурбекова.
Х.-Б. Ахриев родился в 1895 году в горной Ингушетии в селении Фуртоуг, в 30 километрах от Владикавказа, на Военно-Грузинской дороге. Нельзя не быть художником, живя в местах, овеянных легендами. Здесь, на месте Дарьяльской крепости, предки ингушей отбивали атаки римских, арабских и монгольских полководцев. Здесь испытывали силу своего оружия кочевники Предкавказья: киммерийцы, скифы и сарматы.
Хаджи-Бекир рос среди сказочных скал и ущелий, усеянных средневековыми башнями и склепами.
Семья Ахриевых имела богатые культурные и революционные традиции.
Чах Эльмурзаевич Ахриев, 1850 года рождения, в семилетнем возрасте был отдан в заложники (аманаты) русским власти крепость Владикавказ.
В 30-х годах XX века в аманаты был взят его дядя Темко Мисостович Ахриев.
Судьба этих детей во многом зависела от того, насколько верно служили русским властям их отцы. Одни из них получали высшее образование и становились проводниками царской политики на местах, другие ссылались в Сибирь. И все же общение горцев с русскими и приобщение через них к европейской культуре играло положительную роль.
Не случайно из семьи Ахриевых вышли первый этнограф из ингушей Чах Ахриев, первый художник Хаджи-Бекир Ахриев, не говоря о том, что эта семья дала революционера-народника, члена организации "Земля и воля" Ассадулу Темурковича Ахриева, юриста-революционера Мухтара Ахриева и, наконец, героя Гражданской войны на Северном Кавказе, члена Терского Совнаркома Гапура Ахриева.
По-видимому, любовь к истории, народным сказаниям и к чтению также была семейной традицией Ахриевых.
"Хаджи-Бекир был очень живым и подвижным человеком. Брался за все. С окружающими он был любезен и вежлив. Много читал старинные книги",- вспоминал его друг и коллега художник Г.-М. Даурбеков.
В предисловии к ингушским сказаниям, опубликованным в 1968 году, профессор, лауреат Ленинской премии Е. И. Крупнов писал:
"Вниманию читателей предлагается четыре ингушских сказания, записанных мною 35 лет назад в аулах Салги, Шуане, Эгикале. Записаны они в переводе постоянного участника указанных экспедиций художника Хаджи-Бекира Ахриева.
Публикацией нескольких ингушских сказаний я бы хотел отдать дань глубокого уважения к памяти безвременно погибшего в 30-е годы оригинального ингушского художника и замечательного человека Хаджи-Бекира Ахриева, которому я обязан своим ранним и непосредственным знакомством с прекрасной природой Ингушетии и с образцами устного народного творчества ее народа".
"Талантливый ингушский художник Хаджи-Бекир Ахриев, активный участник наших экспедиций, прекрасный знаток быта местного края...",- писал о нем профессор Леонид Петрович Семенов.
"По своему характеру Хаджи-Бекир Ахриев был молчаливым и необыкновенно вежливым человеком", - писал чеченский писатель Халид Дудаевич Ошаев.
Хаджи-Бекир Ахриев всюду, где он ни был, оставлял о себе теплые воспоминания.
В поисках его работ в 1970 году мне пришлось посетить в городе Владикавказе подругу юности художника гражданку Цопунову. Надо было видеть, как она засияла, узнав причину моего визита. "Хаджи был удивительно нежным, обходительным человеком, - сказала она мне. - Я училась в музыкальном училище, куда он приходил слушать музыку". Как бы в подтверждение сказанного, она села за старенький рояль и исполнила мелодии ингушских народных песен. На мой вопрос, может ли она что-либо сказать о его работах, она принесла из соседней комнаты небольшой деревянный нож для резки бумаги с вензелем на рукоятке "А. Х.-Б." (Ахриев Хаджи-Бекар) и маленькое любительское фото с его картины "Моление на Столовой горе".
В поисках его работ я трижды ездил к дочери Хаджи-Бекира и в город Ставрополь, где должны были храниться картины, закупленные с первой краевой выставки, состоявшейся в 1931 году в Ростове-на-Дону.
У дочери художника хранилось несколько работ, выполненных резцом на кабаньей и слоновой кости.
Мне запомнилась сцена охоты, где изящные всадники неслись вскачь по лесистой местности, а впереди бежали длинноногие косули. Линии рельефных фигур подчеркивали динамику движения и красоту напряженных мускулов. В некоторых местах фигуры были без фона, поэтому работа в целом казалась ажурной и легкой.
Чтобы составить полный творческий портрет художника Х.-Б. Ахриева, мне приходится часто ссылаться на воспоминания его современников, так как работ его практически не сохранилось. По доносу он был арестован в 1934 году и как политический ссыльный сослан на строительство Беломор-канала. Большая часть его работ была сожжена при аресте, оставшееся уничтожено во время высылки ингушей в Казахстан и Среднюю Азию.
И, наконец, все, что мы сумели собрать в последующие годы, было уничтожено неоднократными бомбежками российской авиации города Грозного в 1995-1996 годах.
Судьба художника неразрывна с судьбой его народа, незавидна судьба его работ, если он оказался впереди времени.
В 1934 году Ингушскую автономию соединили с Чеченской. Город Владикавказ был отдан Северной Осетии. Набережная часть города (по Тереку), где находились административные учреждения Ингушетии, а также мастерские художников, была отдана под юрисдикцию Осетии.
В новой столице Чечено-Ингушской АССР городе Грозном художники Х.-Б. Ахриев и Г.-М. Даурбеков оказались без мастерских, квартиры и работы.
Художники пытались открыть детскую студию изобразительных искусств, но их начинания никто не поддержал.
Корреспондент "Грозненского рабочего" Мухтаров по этому поводу писал: "Изобразительному искусству в нашей области вообще не уделяется внимания. О студии изобразительных искусств говорили очень много, но не создали до сих пор. А между тем, по отзывам Даурбекова и Ахриева, они в аулах наталкивались на безусловно талантливых юношей, из которых после выучки вышли бы незаурядные живописцы и скульпторы.
Непонятно, почему областной отдел народного образования проявляет такое равнодушие к художникам?"
Немотря на неблаговидную ауру, художники продолжали работать. Например, Ахриев написал к 1934 году "помимо работ, выполненных масляными красками... до 200 акварельных этюдов".
Будучи скульптором по образованию, Хаджи-Бекир очень много работал в области мелкой пластики, делая медальоны, кулоны, пуговицы, трости, шкатулки.
"Однажды я спросил, - пишет X. Д. Ошаев, - почему он мало пишет картины маслом. Хаджи-Бекир молча полез в карман и достал из него горсть миниатюр из слоновой кости. Здесь были брошки, серьги, медальоны, бляхи. Это была удивительно изящная, тонкая резная работа.
Хаджи-Бекир сказал мне: "Вот моя специальность".
Любил он вырезать цветы. Запомнилась мне резная табакерка из слоновой кости и миниатюрный дракон, захвативший в лапы девушку" .
"...Ахриев- искусный резчик. Из-под его резца вышли изумительные миниатюры из слоновой кости и кабаньего клыка. Его работы поражают изяществом... Особенно поразительна миниатюра, изображающая танцовщицу-горянку на крышке пудреницы. Прекрасен медальон из слоновой кости с изображением женского лица. Он воскресил искусство мастеров Чечено-Ингушетии", - писал с восторгом корреспондент "Грозненского рабочего"".
Несмотря на ошеломляющие успех и признание художников среди интеллигенции в официальных кругах их игнорировали. Хаджи-Бекир Ахриев вынужден был продавать свои работы через Мосгорторг.
Госзаказы он получал редко. Его вспоминали только тогда, когда надо было сделать что-то срочное. Например, он разработал проект памятника, посвященного бойцам Ингушетии, погибшим в Гражданскую войну. Его предполагалось поставить в селении Базоркино (ныне Чермен).
В 1930 году возмущенными ингушами был убит первый секретарь Ингушского обкома партии Черноглаз. Свою "деятельность" среди ингушей он "начал" с того, что в ряде горных селений открыл свинофермы, за что и поплатился.
Ахриеву было поручено снять посмертную маску и сделать надгробие. До сих пор на центральном кладбище в г. Владикавказе на могиле Черноглаза стоит мраморная стела с барельефом работы Ахриева.
Следует сказать, что первые художники Ингушетии прекрасно знали историю, этнографию и психологию своего народа.
С 1927 года по 1934 год Хаджи-Бекир Ахриев принимает постоянное участие в археологических и этнографических экспедициях вместе с известными учеными Л. П. Семеновым, А. К. Вильянсом, Г. К. Мартиросианцем, И. П. Шеблыкиным. С 1930 года в этих экспедициях принимали участие Г.-М. Даурбеков и студент исторического факультета Московского университета Е. И. Крупнов, впоследствии академик.
Скопление ученых такого высокого ранга в Ингушском музее и институте краеведения объясняется тем, что город Владикавказ до и после 1917 года оставался культурным центром Терской области.
В 1932 году Хаджи-Бекира Ахриева назначают директором Ингушского музея краеведения. При нем он становится одним из лучших национальных музеев страны.
В целом нужно признать, что Ингушский краеведческий Музей соответствует своему названию, является одним из наиболее здоровых областных музеев", - писал в 1933 году, анализируя состояние музеев Кавказа, М. Горожанский1.
Проверка музеев была предпринята в связи с постановлением правительства... "об упорядочении государственной музейной сети".
Авторитет Ахриева заметно возрос. Он принимает участие во 2-й краевой конференции работников культуры в 1925 году и краевой олимпиаде 1931 года в Ростове-на-Дону.
На олимпиаде первое место завоевывают ингушские дожники Х.-Б. Ахриев, Г.-М. Даурбеков и театральный коллектив за профессиональное исполнение ролей в пьесе "Перелом".
8 декабря 1931 года в Лендворце с докладом об искусстве Ингушетии выступил Д. Д. Мальсагов (впоследствии профессор): "Товарищ Ахриев показал, как развивается тематика художественных произведений, начиная от изображения башен, быта в горах, переходя к отражению все новых актуальных моментов и, наконец, придя к отражению жизни колхозов". И закончил свое выступление словами: "Эти художники - ценный клад для Ингушетии".
Ингушская автономная область шла в авангарде национальных республик в развитии культуры и искусства. Все это никак не соответствовало планам И. В. Сталина и его окружения по отношению к ингушам. На западе разгорались костры войны. Как им казалось, надо было укрепить пограничные районы, а в особенности перевалы и ущелья на границах СССР, убрав оттуда "ненадежные элементы" в лице "мусульман" и "буржуазных наций". На их место переселялись славянские народы.
В 1928 году вопрос о ликвидации Ингушской автономии был решен. Только яростное сопротивление ингушского обкома во главе с И. Зязиковым отодвинуло его исполнение до 1934 года.
Была организована кампания по подготовке населения к включению его в состав Чеченской автономной области. Варианты унифицированных алфавитов на чеченском и ингушском языках разрабатывались в 1928 и 1939-1940 годах. Надо было ликвидировать из работников культуры и духовенства тех, кто поднимал дух народа.
В своих работах Хаджи-Бекир Ахриев воспевал лучшие качества, присущие чеченцам и ингушам: "личное мужество, доходившее до полного презрения к смерти, любовь к свободе и к славе... твердость в держании раз данного слова, Уважение к старшим, рыцарскую вежливость, святость гостеприимства".
К 1931 году были написаны картины "Бой под селениями Сурхахи и Экажево", "Совнарком Горской республики в горах в 1919 году", "Бой ингушей с деникинцами в 1919 году", "Зашита аула Эбен ингушами в 1830 году" и другие.
Вполне естественно, что батальные произведения в первую очередь подверглись критике официальных ведомств.
Так, о картинах Х.-Б. Ахриева, выставленных на олимпиаде в 1931 году, Б. В. Веймарн писал:
"Большой интерес представляет картина Ахриева "Совнарком Горской республики в горах в 1919 году": экспрессивная трактовка фигур, снежный вихрь, застилающий неясные очертания горной дороги и скал, композиционное развертывание сюжета по диагонали - придают изображению выразительность.
Слабее в композиционном отношении крупные батальные произведения Ахриева. Это особенно сказывается в картинах "Бой ингушей с деникинцами в 1919 году" и "Защита аула Эбен ингушами в 1830 году". Композиция этих очень экспрессивных работ чрезвычайно дробная, как в отношении рисунка, так и в отношении светового построения. Внимание зрителя рассеивается по всей поверхности картин, и он, запутываясь в бесконечном множестве фигур, не видит главного, не воспринимает содержания произведения.
Своеобразность светового решения (сине-лиловая гамма, контрастность цвета) и зачастую выразительная экспрессивность образов людей придают произведениям Ахриева известный романтический оттенок.
В некоторых акварелях эта романтика слишком фантастична, неестественна и в отдельных случаях приобретает мистический характер. В картине "Защита аула Эбен", например, такое построение получается благодаря разному сочетанию тонов, яркому освещению фигур на переднем плане, неестественному цвету зелени при ночном освещении.
Много четче композиция работы "Женщины, идущие на сенокос", но колорит ее неудачен: темные краски в левой части картины нарушают общее впечатление. Гораздо удачнее и в большинстве случаев хорошо решены в отношении композиции и цвета небольшие акварельные зарисовки художника, преимущественно виды аулов Ингушетии, созданные им за следующие годы".
Готовясь к краевой выставке, Ахриев выполнил десять этюдов и много фигурных работ: "Изготовление ковра", "Храм Тхаба-Ерды" и другие.
Об эмоциональном воздействии картин Ахриева свидетельствуют воспоминания его современников. "Из многочисленных пейзажей и жанровых картин запомнились мне "Моление на Столовой горе" и "Лечение сумасшедшего", - писал X. Д. Ошаев.
"Эта картина производила потрясающее впечатление. Худой, как скелет, психический больной был прикован к стене железной цепью. На лице больного печать невыразимого страха. Его приковали к стене после мучительных попыток изгнать из него бесов-джиннов. Прошли уже десятки лет, а изможденное лицо страдальца стоит у меня перед глазами".
Недаром психоневролог доктор Копшицер (работавший тогда в психбольнице) через двадцать с лишним лет вспомнил эту картину... и прислал письмо с просьбой сообщить ему о судьбе этой картины".
"На картине художника изображена сцена "изгнания беса" из душевнобольного, - писал другой современник X.-Б.Ахриева Леонид Петрович Семенов. На переднем плане спокойная упитанная фигура муллы, читающего заклинания, обращенные к душевнобольному, который крепко привязан к столбу и болезненно извивается, охваченный неописуемым ужасом. Он тщетно старается разорвать путы, а возле него - другая спокойная фигура - прислужник муллы, мерно ударяющий в медный таз. На заднем плане в соседней комнате видны освещенные лампами быстро мелькающие фигуры молящихся зикристов."
Религиозная тематика занимает в творчестве Х.-Б. Ахриева одно из ведущих мест. И это происходило не случайно. Ежегодно посещая горные районы, где на каждом углу возвышались языческие святилища, встречаясь с жрецами и народными сказителями, делая зарисовки и этюды, художник не мог не окунуться в седую старину, где религиозная тематика давала широкую возможность выражать эмоции толпы, динамику движения, экспрессию чувств.
"Талантливый ингушский художник Хаджи-Бекир Ахриев... ярко изобразил на одной из своих картин священную пляску зикристов. Им схвачен следующий момент: в полутемной просторной комнате жилой башни, освещаемой небольшой керосиновой лампой и колеблющимся пламенем камина танцуют, следуя в кругу один за другим, сектанты? люди пожилого возраста и юноши. Мелькают приподнятые руки, развеваются полы одежды, пыль взвивается из-под босых ног. Один из стариков от изнеможения лишился чувств, его оттащили в сторону и отливают холодной водой, приводя в сознание. В дверях столпились женщины, наблюдая священный танец, являющийся, по верованиям сектантов, подражанием тому танцу, который исполняли ликующие ангелы, возрадовавшиеся при известии о рождении пророка Магомета.
Большая картина "Жертвоприношения на Столовой горе" знакомит зрителей с обрядом, совершавшимся в старину перед святилищем Мятцели. Обряд этот сопровождался закланием быка, баранов, молением о даровании урожая, приплода скота и прочих благ, нужных крестьянину, а также танцами и пиршеством".
"Эти красочные картины Х.-Б. Ахриева, - отмечает в заключение профессор Семенов, - очень содержательные по замыслу, глубоко оригинальные и смелые по композиции, обнаруживают превосходное знание прошлого и современного быта ингушей".
Не секрет, что картины Ахриева имеют этнографическое направление. К счастью, обряд моления на Столовой горе сохранил для нас ученый Чах Ахриев. Соответствует ли традиционному ритуалу моления на Столовой горе трактовка художника?
"Прихожане останавливаются всегда около часовни Мятцели, но каждый аул отдельно, на известных местах. Жрец, поставивший шест около часовни Мятцели, принимается за исполнение своей обязанности, которая состоит в произношении молитв перед приношением в жертву баранов, назначаемых для Мятцели, - писал Чах Ахриев. - Жрец, с обнаженной головой, начинает произносить молитву... по окончании ее он передает бокал (водки или пива.) кому-нибудь из присутствующих или сам выпивает.
После молитвы и закуски жрец (костюмировка его состоит в следующем: белый бешмет, сверх него - черная бурка, на голове белая шапка) входит в часовню..."
Наконец, Чах Ахриев дает подробное описание "святыне Мятцели - ритуальному шесту, на конце которого привешены несколько колокольчиков и кусок белой материи. В этом Шесте ингуши видят святыню, олицетворение Мятцели, и самый шест этот носит имя Мятцели".
Жертвенных животных ставят "около часовни Мятцели на Южной стороне и обращают головы к востоку".
Среди животных, предназначенных в жертву, должен быть "трехлетний бычок, на рогах которого намотан кусок белой материи".
"Важно отметить, что поминальная пища, приготовления для жертвоприношения, называлась джару или тегум, которая состояла из круглых треугольных лепешек, нескольких чашек дятах, то есть каши, приготовленной на одном масле двух десятков мойчаж, сделанных из теста, похожих на галушки, пива и араки".
Джару обычно несли в святилище девушки в корзинках.
Чах Ахриев отмечает также и то, что молодежь почти не участвовала в официальной церемонии жертвоприношений, а была занята танцами и увеселениями.
В картине Хаджи-Бекира, можно сказать, ни один из перечисленных выше традиционных ритуалов не соблюден. Она является плодом фантазии художника на тему "Моления на Столовой горе".
Как известно, художник имеет право на вымысел, тем не менее содержание основной темы не должно быть изменено до неузнаваемости.
Центральным в картине являются фигуры жреца и его помощника, который держит шест, завершающийся крестом. Руки для молитвы, поднятые к небу, сопровождающиеся крыльями, напоминают полет орла. Такую позу обычно занимали богини плодородия, просившие у небесных богов ниспослать дождь (т.е. семя) и оплодотворить землю. Жрец изображен в белой черкеске и в шапке "Деда Мороза". На самом деле, он должен был быть с обнаженной головой и в черной бурке. Шест - символ самого бога Мятцели - должен был завершаться пикой, а не крестом (т. к. пика -мужской, а крест - женский символ). То же самое можно сказать о ритуальной пище "джару". Хаджи-Бекир изобразил девушек с подносами, на которых лежат круглые лепешки и стоит чашка с маслом. Корзина была атрибутом потустороннего мира - слепком жилища мертвых, от которых зависело благополучие живых. Не случайно "джар" является общим корнем слова "джар" - плетеная дверь, "джар" - ритуальная еда, "джарг" - крест, "джарохос" -жители ущелий, поклонявшиеся Мятцели.
На самом деле ритуальная еда должна была находиться в корзинах, где круглые лепешки должны сопровождаться треугольными ...потому, что круг символизировал солнце (т. е. мужское начало), а треугольник - женщину. В единении этих двух начал и заключался мистический праздника.
Жертвенные животные и представители разных селений изображены в картине без определенных ориентации. Как отмечалось выше, жертвенные животные должны были быть направлены головой на восток, да и молитва жреца также должна была быть обращена в ту же сторону (т. е. к восходу от солнца).
Думается, что Мятцели и есть божество восходящего солнца, где "мят"- Столовая гора, а "цу", "це", "цел" - огонь /т. е. солнце). Не случайно у ингушей считалось "величайшим согрешением", если кто-нибудь дает соседу или кому-либо другому в день праздника, посвященного Мятцели, огня. Ингуши почитали многих богов, живших в разных местах, поэтому жрец во время молитвы ставил по три человека лицом к востоку, западу и югу, а жителей сел распределял по "известным местам".
Может показаться странным то, что Х.-Б. Ахриев изобразил в картине непомерно большую фигуру воина в старинных доспехах. Она не вписывается по своим размерам в общий строй картины. Скелет человека в военных доспехах более двух метров высотой был обнаружен Л. П. Семеновым в селении Оздик в склепе Баркинхоевых-Котиевых. Хаджи-Бе-кир сделал зарисовку древнего воина и счел необходимым ввести его в свою картину. Образ воина с мужественным лицом, выделяющийся из общей толпы, олицетворяет свободу и независимость. Известно, что в восточной школе живописи, особенно в миниатюре, было принято наиболее важную персону изображать крупнее остальных. Следует сказать, что работы Ахриева отдаленно напоминают восточную миниатюру, точнее - являются синтезом восточных и европейских школ живописи. В них люди изображены в единстве с природой, как бы являясь (по фактуре) ее частью.
Достижением художника является то, что он изобразил массовые сцены очищения людей огнем, девушек-невесток, предназначенных богу Мятцели, в старинных шапках-курхарсах, музыкантов-сказителей, приготовление ритуальной пищи и т. д. Картина "Моление на Столовой горе" композиционно сдержана масштабностью происходящих событий, оказывает огромное впечатление.
Нельзя сказать, что творения Хажи-Бекира не оказывают влияния на последующие поколения художников. Не секрет, что в основе живописных работ художника М. Полонкоева лежит метод миниатюры. Горец с поднятыми руками фигурирует в работе М. Полонкоева "Навеки вместе" и М. Картоева "Моление".
Акиев Х.А. кандидат исторических наук, доцент ИнгГУ
из книги "Возвращение к истокам".
|
|
