Шурка не отходил от окна. Он вглядывался в каждого прохожего и спешил к двери на каждый ее скрип. Он был уже большой, ему шел седьмой год, но он никак не мог понять, как это "пропал" дед. Он помнил, как у него однажды исчез старый медвежонок, потом возвратился. Терялись карандаши, а чтобы пропал дед, в это как-то не верилось.
Дедом Шурка гордился, да и дед гордился внучком. Шурке нравилось, когда дед, возвращаясь с работы под хмельком, возвещал от двери: "Я шеф полка Его Величества..."
"Ну, явился старый!" - говорила бабушка Евдокия, явно не поощряя его выпивки.
Деду же нравилось в Шурке все: и его детские капризы, и твердость в словах: "я уже большой", "я сам"...
А вот теперь Шурка никак не возьмет в толк, почему в доме плачут, почему, гладя его по голове, бабушка говорит: "Нет больше твоего деда, нет."
В доме было неспокойно. Бабушка куда-то уходила и возвращалась со словами: "Опять ничего"... Что такое "пропал", Шурке стало известно спустя несколько месяцев.
В ту ночь он действительно стал старше. В калитку среди ночи стучали нетерпеливо, стучали ногами. Бабушка Евдокия зашумела на незнакомцев: "Идолы, что вы ломитесь?" В эту ночь из дома на Бугорке (так называлась улица), взяли шуркиного отца и шуркиного дядю.
Отца и дядьку скоро разыскали - они сидели в серпуховской тюрьме.
У Шурки, на время забытого взрослыми, появились неотложные дела. Он целыми днями сновал, как зверек, отставший от стаи, около тюрьмы. Пока не выбрал наблюдательный пост - развесистое дерево. На него было тяжело забираться сперва, а потом по веткам легко, как по лестнице. Часами Шурка проводил время на дереве. Сидеть было не совсем удобно, но был велик шанс увидеть отца на "прогулке". И, завидев, как выводят заключенных, он неистово кричал: "Папка!" За тюремными воротами люди в полосатой одежде поднимали головы, и кто из них папка, трудно было узнать. Но Шурка был уверен, что он в очередной раз увидел отца.
До хрипоты кричал он "Папка!", не замечая, что под деревом останавливались люди и шепотом жалели: "Ох, горемышный!" А с тюремной вышки дядька просил прохожих: "Эй, вы... кто-нибудь, уймите же мальца!"
Под уговоры взрослых, повинуясь, Шурка слезал с дерева и медленно направлялся к дому. А дома грозили отстегать за то, что болтается невесть где. Но видно, и отстегать было недосуг.
Мамка отправилась рожать, и все бегали к ней в больницу, боясь за ее здоровье. По правде, Шурка не успел устать от ожидания мамы, как она появилась в доме с тряпошным кульком, в котором было что-то теплое и живое. То была Шуркина сестра Юлька.
В этот день Шурка снова забирался на дерево возле тюрьмы и неистово кричал: "Па-апка!"
На следующий день он вместе со всеми шел к воротам тюрьмы, чтобы в последний раз посмотреть на отца, на дядьку и проститься с отцом на пятнадцать лет, а с дядькой - навсегда. Потому что здесь, возле тюрьмы, Шурка услышал для себя новое слово - "ЭТАП".
...Жизнь удивительно коротка.
Шурка и не увидел, как состарился. Учеба, армия, молодость - все как будто вчера. А сегодня он уже старик. Жизнь крутит его, как в мясорубке. Да что там Шурка, в мясорубке вся Россия.
Его сестре Юльке тоже немало, уже шестьдесят.
А совсем недавно разыскали деда. Нашли его в списках расстрелянных на Бутовском полигоне, что на окраине Москвы...
Это тот дед, которого в тридцатом году выгнали из дома с четырьмя детьми. А в тридцать восьмом его забрали невесть куда. Он просто потерялся...
Юлька часто сомневалась в искренности бабкиных слов:
"Дед твой был высокий, красивый, с бородой." Сомневалась, как такой высокий мог входить в небольшой дом, что памятью стоит для Юльки на Глазовской улице, когда-то называвшейся Старой Московской, по которой проезжал Пушкин. А называют, говорят, этот дом местные жители протасовским...
Деда расстреляли за три месяца до Юлькиного рождения. В этот день, десятого марта тысяча девятьсот тридцать восьмого года, в Бутове расстреляли сто девяносто восемь человек. Среди них было много серпуховичей и двое лопасненцев - Давыдов Александр Павлович из деревни Хлевино и Фомин Виктор Васильевич из деревни Голыгино. Обоим было по двадцать пять лет. "Фабрика смерти" работала "ударно". Расстрелы доходили до шестисот человек в день...
Стоит на том полигоне деревянная церковь. Каждую службу поминают здесь убиенных, убиенных по воле злого рока, едва присыпанных землей. И найдено их в архивах, случайно сохранившихся за период с восьмого августа 1937 года по девятнадцатое октября 1938 года, около двадцати пяти тысяч, и все они здесь, в общей могиле.
А сколько таких полигонов по России!...

15.11.2001

Написать отзыв