НА ДОРОГЕ ФРОНТОВОЙ

Война пришла к нему в восемнадцать лет. Пришла прямо на колхозное поле в виде повестки в райвоенкомат. «А кто же пахать будет», – задал он сам себе вопрос. В его татарской деревне Новые Юрты оставались немощные старики, женщины и дети и ни одного трактора, только плуг. Недоуменный взгляд Сагира ХУСАИНОВА перехватил работник военкомата: «А воевать кто, по-твоему, будет, а? Может, здесь отсидеться хочешь?»

Впервые фашистов Сагир увидел глубоко в тылу, в городе Кунгуре, что в Челябинской области. Там находился призывной пункт. Необстрелянных новобранцев расселили в наспех построенных бараках, которые продувались насквозь ветром со снегом и дождем. «Готовьтесь к фронту, – сурово сказал им один из офицеров-фронтовиков, – там вас ждут окопы и траншеи, так что здесь еще тепло и пули не свистят. Ага?». «Ага», – закивали пацаны бритыми головами, и теснее прижались друг к другу. А утром их строем повели на железнодорожную станцию показать тех, кто дошел до Москвы и покорил всю Европу. Как же хотелось заглянуть им в глаза и спросить обыкновенно, по-человечески: «Ну, чего вам надо, чего у нас забыли-то?». Не получилось. Фашисты десятками валялись на перроне, запорошенные снегом с открытыми глазами и стеклянным взглядом. Полураздетые. Без сапог и шапок. И представляли собой однородную серую массу. Кто-то громко сказал: «Так им и надо, гадам фашистским!» Но это люди, мертвые люди, и их было, все равно, почему-то жаль. Они были взяты в плен где-то под Москвой и брошены к нам в тыл, как рабочая сила. Не доехали, большинство были ранены и некормлены, потому испустили дух. «Ну, чего сопли пустили, – гаркнул на «стадо» безусых юнцов грозный старшина, – своих-то кормить и лечить нечем! А эти убивать нас пришли…»

– Я за всю войну не убил ни одного немца, – говорит мне волнуясь восьмидесятилетний старик, – не представилось. Я был щупленький, худенький, маленький. Ни в пехоту, ни в артиллерию не брали. Потому оказался в Рязанской учебке, где меня обучили шоферскому искусству. Крутил баранку, – вздыхает он, – всю свою войну. Крутил и боялся…

– Рядовой Хусаинов!
– Я!
– Доставить груз на передовую!
– Есть!

Сагиру в некотором роде повезло, ему доверили американский «Студебеккер» или как еще его называли «студер». Это была грузовая машина повышенной проходимости, она не боялась ни песка, ни снега, ни раскисших грунтовых дорог. «Студер» – самая настоящая машина-солдат. Для него она была как живая. «Давай, миленькая, давай, – взывал Сагир к ней, – когда американка начинала буксовать, – еще немножко». Три ведущих моста делали свое дело и вырывали из любой топи. Но бездорожье не так страшно, как фашистский прожектор в ночи. Его-то он и боялся больше всего. Если засекут, артиллерия сразу нанесет удар. А что в кузове? Десятки снарядов.

- Меня хранил Аллах от этих прожекторов и мин, – говорит Хусаинов, – если луч света скользнет по машине, предписывалось немедленно ее оставить и быстро отбежать на значительное расстояние. Фашисты умели хорошо стрелять даже ночью…

Однажды он был на волосок от смерти. Польша. На этой земле полегло 600 тысяч советских солдат. Вдумайтесь в эту цифру. Что значит жизнь человеческая на войне, если люди гибли сотнями тысяч? Переправа через Вислу. Фашисты буквально накрыли реку огненным дождем. В саму переправу им даже не обязательно было попадать. Разрывы снарядов поднимали такие волны, что они рвали понтонную сцепку, опрокидывали в ледяную купель и технику, и людей. Сагир вывел свой «студер» на эту дорогу смерти и мысленно воззвал к Всевышнему: «Не на кого уповать мне в этом аду, ты моя надежда и спасение…». Каждый пройденный метр – это эпизод его прожитой жизни: мама у изголовья постели, отец колющий дрова, деревенская улица полная света и ребячьего смеха, поле засеянное рожью, река Тура, в которой он летом так любил плавать, ощутить бы ее теплые воды…Но Хусаинов ощутил холодную Вислу. Сначала был страшный свист смертельного металла и огромный столб воды, который поднял переправу вместе с машиной и бросил со всей злостью вниз. Темнота. Обжигающий холод. Глоток бы воздуха…

– Мне повезло, – говорит Сагир, – ни царапинки, только контузило. Как-то пришел в себя и стал плыть к берегу. Повезло, еще и потому, что берег был рядом. Висла – широкая река с сильным течением и меня не успело унести…

Это в песнях поется что «не страшна нам бомбежка любая». На самом деле страшна, как и все фронтовые дороги. Эта «путь-дорожка» может на первый взгляд казаться мирной, а на самом деле на ней мины, фугасы, засады. Хусаинова командование всегда ставило в колоне на самое главное место – замыкающим. Если у кого-то забарахлит мотор, Сагир должен был остановиться и помочь, и если надо – взять на буксир. Однажды у его очередного «студера» случилась неисправность. Американская техника была хоть и надежна, но иногда капризна, так как требовала частой замены масел. Колона ушла далеко, оставив одного Хусаинова. Оставаться же на дороге было опасно. Остатки разбитых немецких частей охотились на таких вот «отставших», «зазевавшихся», «утомленных» и т.д., потому как это легкая добыча. Пришлось свернуть в лес и самому приступить к ремонту. Трудно сказать, где было страшнее – на ревущей переправе или на тихой опушке леса, потому как не знаешь что ожидать, ведь территория войны не имела определенных границ. Она была везде. Он справился.

– Я не знаю, почему вспомнил этот эпизод, – говорит Хусаинов, – ведь ничего особого не совершил. Наверное, потому, что остался один и ждал выстрела из-за кустов…

Фронтовые дороги, короткие и длинные, по лесу и по степи, они до сих пор снятся Сагиру, хотя окончились еще 60 лет тому назад в поверженной Германии. Мирных дорог у него за жизнь было значительно больше. Много лет он отработал в Тюменском УТТиСТ простым водителем и за все время у него не случалась ни одной экстремальной ситуации. Видимо все страшное осталось там где-то далеко и в то же время так близко, на фронтовой дороге Великой Отечественной.
Александр КОМИССАРОВ.

Фото Дениса Пихновского и из семейного архива.