Даже ничтожное владение местным наречием позволит вам без труда перевести название: rue Paradis. Райская улица. На ней в доме № 14 расположился «Русский клуб». Если вы придете сюда в четверг, то на по-парижски обшарпанных красных воротах будет висеть надпись-код: «Два, бэ, тридцать шесть». В конце подворотни невероятной длины вход в подъезд и первая же неказистая дверь – искомое. Ступеньки вверх – в туалет, ступеньки вниз – в клуб. Это сложное в геометрическом смысле помещение представляет собой анфиладу соединенных разного рода коридорами и проходами комнат, разных по высоте и форме. Раньше здесь располагалась типография, выдающая печатную продукцию на идиш и французском: полуразобранные, вросшие в пол тяжелые типографские машины свидетельствуют о некогда кипевшей здесь четкой работе. Сейчас это помещение – мастерская скульптора, поэта, актера, музыканта, словом, художника самого широкого профиля Алексея Хвостенко, более известного по все стороны границ под именем Хвост. С ним-то мы и беседуем.

«Русский клуб»

– Не представляется ли вам, как человеку чувствительному к словам, словосочетание «русский клуб» несколько странным? И что отличает его, скажем, от «Русского центра» при посольстве?

– В основе нашего сообщества лежит английская клубная система: клуб существует за счет добровольных пожертвований, «членских взносов». Так что это термин, прежде всего, как бы экономический.

Теперешний «Русский центр» – наследие бывшего советского учреждения. Чисто коммерческое место. Сидят те же чиновники, которых теперь называют не «советскими», а «русскими». За определенные деньги гастролерам или желающим сдается помещение. Мне же было важно создать такое неформальное место, куда художники могут приезжать совершенно свободно и действительно делать все, что они хотят.

Я – человек бывшего русского андерграунда. И здесь тоже живу более или менее под землей. По крайней мере, физически... Но и морально в каком-то смысле тоже: не собираюсь выкарабкиваться на какой-то коммерческий уровень – устраивает тот, на котором существую. Конечно, «членских взносов» не хватает. Это всегда так поджимает! Но если выходить на более широкий простор, придется иметь дело с мэрией, министерством культуры... Не хочется впрягаться в эту лямку, тащить на себе связку каких-то глупостей: просить помощи, доказывать, убеждать. Лучше минимальными средствами добиться максимальных результатов, чем наоборот. Иногда я жалею, что в нашей команде нет человека, который пусть был бы далек от творчества, но хорошо умел бы считать деньги. Но, в общем, даже нравится, что все происходит таким образом: ко мне приходят только те, кто хочет действительно заниматься искусством. Не надо никому кланяться в ножки, обольщать.

Это помещение удалось снять за сравнительно небольшие деньги. Конечно, климат здесь далеко не райский: кое-кто воротит рыло, многие же считают это местом для избранных. Посетители самые разные. Приходит масса каких-то совершенно немыслимых персонажей: люди, которые пробираются на Запад, нелегально пересекая границы, переплывая реки... Они появляются здесь с вопросом: «А что мне теперь делать?» – «А зачем ты сюда приехал?» – «Ну я не знаю... Так, посмотреть, подумать, поразмышлять...» – «Вот сиди, размышляй, осмотрись, попытайся что-нибудь сделать...»

Звонят с вопросами: «Как найти работу прачки?», «Как бы устроиться в ресторан мыть посуду?». Я ничего не могу ответить, помочь ничем не могу: нет средств. Если бы были, помог бы: я – человек сострадательный, помогать людям всегда приятно. Но мне чаще приходится думать о том, кто бы помог нам...

И все же у меня нет трагического мироощущения. Мне кажется, что мир не гибнет и не воскресает. Сейчас люди вообще перестали думать о том, что можно сделать для Мира, больше думают о себе. Поэтому я и предпочитаю вот это немножко подземное существование: здесь можно встретиться с живыми людьми. Неважно, на каком уровне: пусть это будет пьянка, пусть даже драка, наркотики или что-то в таком роде... Ко мне приходят живые, нормальные люди.

– Не свидетельствует ли «геополитическое» положение «Русского клуба» в Париже – буквально ниже уровня городской канализации – о современном уровне русской культуры вообще по отношению к остальным?

– Не думаю. Наоборот. Большинство художников здесь стараются вырваться на самый высокий международный уровень. Например, у моего старого друга Эрика Булатова недавно прошла персональная выставка в Центре Помпиду... Но меня это в принципе никогда не волновало.

Главный принцип – работать в сообществе с близкими мне по духу.

Я стремлюсь к первоклассному искусству. Например, в скульптуре, которой в основном зарабатываю на жизнь, стремлюсь достигнуть самого высокого качества, чтобы это можно было потрогать, как драгоценность, в театре – удовлетворить претензии самого взыскательного зрителя. И все энтузиасты, которые работают со мной в театре, устраивают здесь концерты и наши так называемые «культурные мероприятия» – все в первую очередь «борются за качество». Это – самое главное...

Я приехал в Париж двадцать три года назад, когда мне уже было тридцать семь. Никаких контактов, никаких связей с галереями, но, поскольку я опытный график-дизайнер, попробовал зарабатывать деньги на рекламе. И мне это удалось: лет десять проработал довольно успешно. А потом решил, что это все – псу под хвост: ты зарабатываешь, а дальше – никакого удовлетворения, чистая коммерция. В какой-то момент я сказал: «Хватит! Хвост, ты должен остановиться!» – и года два жил практически без копейки: рисовал как сумасшедший по двадцать часов. И вот за два-три года я всплыл на поверхность: галереи, выставки...

Сцена из спектакля "Играем Горького "На дне"

– Расскажите о вашем театре и, в частности, о пьесе «На дне», которую вы здесь играли.

– Спектакль назывался «Играем Горького «На дне». Эта постановка была иронической репликой по поводу сочиненной Горьким пьесы, которую я совершенно переписал, теперь она повествует не о жизни городской бедноты и отщепенцев старой культуры, а о жизни теперешней богемы. Тем более что мы существуем действительно на дне (под землей практически): сама ситуация напрашивалась. Идея была предложена мне Толей Шагиняном, известным питерским актером, который давно уже живет во Франции. Пьеса имела большой успех у публики. Я старался приблизить ситуацию как можно ближе к нашей собственной: неустроенной жизни русской богемы в Париже, где живет довольно много неустроенных художников, поэтов, актеров, перебивающихся случайными заработками и мечтающих о русском театре.

Собственно, благодаря этому мне и удается поддерживать идею русского театра. Пока на чистом энтузиазме. Иногда появляются какие-то люди, которым это нравится: спонсоры в основном русские.

В данный момент я сосредоточен на том, чтобы поставить пьесу, которую мы написали со старым моим другом и многолетним-многолетним-многолетним – больше тридцати лет – напарником (соавтором), поэтом, философом Анри Волхонским. Это одноактная пьеса про пророка Иону, притча о котором вошла в канонический текст Библии. Написана она была лет пятнадцать тому назад в Париже. Сейчас много предсказаний о Страшном Суде и гибели мира. Что-то я вспомнил об этой пьесе и решил ее поставить. Суть ее в том, что вообще никакие пророчества не сбываются. В ней ставятся вопросы о конце света – с одной стороны, с другой – о нашем теперешнем существовании.

Другой проект – записи песен. Недавно вышел диск, записанный совместно с Камилем Чалаевым, «Говорящие птички», готовим следующий – «Степные песни». Степь и окружающие Россию народы, жившие с ней рядом, набегавшие, отступавшие, существовавшие внутри, – моя любимая тема. В свое время я был очень дружен со Львом Николаевичем Гумилевым. Одна из первых песен – «Прощание со степью» – посвящена ему.

– В своих последних песнях вы очень печальны. Думаете о смерти?

– Конечно: мне уже шестьдесят лет. Хотя совсем не обязательно доживать до преклонного возраста, чтобы писать и думать о смерти: о ней можно думать и в пятнадцать. Мне пришлось сражаться со своей дочкой: она связалась с группой молодых людей, которые называют себя: «Готи’к», поклонники Мэнсона... В четырнадцать лет она делала суицид: считала, что ее жизнь закончена.

Национальный герой

– Почему тогда – Париж? Многие вернулись...

– Тут нужно иметь в виду небольшую разницу... Взять, скажем, Войновича, Зиновьева, Солженицына. Они были в России известными писателями, их сначала печатали, носили на руках. Они получали большие деньги за свои труды, потому что писательский труд в Советской России оплачивался очень даже неплохо. Так что они вернулись на круги своя.

Другое дело – Лимонов, человек крайне тщеславный. Его главное занятие, как он сам говорил задолго до того, как вернулся в Россию: «Я люблю заседать, председательствовать, люблю командовать». И он этого добился. Я помню стихотворение «Зависть», которое он напечатал в альманахе «Синтаксис» по поводу вручения Бродскому Нобелевской премии, где он просто исходит желчью: не ему, а – Бродскому. Очень талантливо: вот человек действительно искренне завидует. Он нашел себя в том, чтобы говорить с какими-то молодыми людьми, которые ходят за ним с открытыми ртами, ловят каждое его слово, которым он может приказывать...

Наша жизнь в России не была легкой: мы жили без копейки, нас прятали по сумасшедшим домам, «психушкам», выселяли за тунеядство за сто первый километр. Так было со многими. Меня самого судили за тунеядство трижды. В конце концов признали сумасшедшим. Помню, привезли на экспертизу на «Пряжку» (она находилась на реке Пряжке), врач говорит: «О! Еще одного поэта привезли. Тут, на этой самой койке, на которой ты лежишь, лежал уже один». – «Кто такой?» – «Иосиф Бродский». Это был шестьдесят пятый год...

В России я получил один-единственный гонорар за всю свою жизнь там: по-моему, пятнадцать рублей – за выступление по салехардскому радио. Одно время я занимался художественной работой в городе Салехарде.

Популярным я стал благодаря песне «Под небом голубым...». Основной текст написал мой постоянный напарник Анри Волхонский. История проста. В то время вышла пластинка знаменитого лютневого исполнителя и композитора Вавилова. Среди прочих известных песен были и такие, которые никто никогда в жизни не слышал, например, Франческо ди Милано (не помню, как называлась эта тема). Мы написали три-четыре текста. Один из них в оригинале назывался «Рай». Впервые (не на концерте) он был опубликован в фонограмме кинофильма «Асса». В выходных данных было написано, что это – «народная песня в обработке Гребенщикова». Я даже порадовался, что вот стал «народным» поэтом. Борис, конечно, знал автора... Он был студийцем студии Гороховского еще с начала 70-х годов. Не помню уже, что за спектакль они там ставили, но моя приятельница, завлитчастью, предложила им эту песню. Они ее пели. Мы говорили с ним на эту тему. Я не имею никаких претензий. Наоборот, я сказал: «Я очень тебе признателен, ты сделал эту песню такой популярной». Честно говоря, очень удивлен был, почему она стала таким шлягером: видимо, всем уже осточертела та чернуха, которую пели тогдашние рокеры.

Что же касается темы «степи» и «возвращения»... Одно дело – любить какую-то тему, другое – существовать («экзистанс»). Художник все-таки должен существовать на каком-то определенном месте. Я же занимаюсь не только поэзией. Мое основное занятие – скульптура, театр. Театр еще можно делать под открытым небом и переезжать с ним с места на место, а со скульптурой трудно: она привязывает к месту, к материалам, инструментам, с которыми работаешь. Можно ментально пережить необходимое состояние, находясь где угодно. В свое время я путешествовал и проехал массу степных стран, подолгу жил там. Еще я прочел кучу книг. Словом, знаю основательно: и на практике, и теоретически.

Если говорить о возвращении, то куда? В советское подполье? Я не знаю, что лучше: французское или русское. Я человек не требовательный, гораздо легче мне жилось бы ТАМ: мои диски продаются в каждом ларьке, меня издают, масса поклонников, на улице подходят люди – просят автограф, когда приезжаю в Москву или Питер – в аэропорту встречают. Я стал национальным героем. Конечно, там у меня жизнь была бы гораздо более сытой.

Но и это имеет обратную сторону...

Я был в Питере по приглашению «Аукциона», записал с ними две пластинки. Все было хорошо и тепло, но мне не понравилось, что в стране такая тягомотина висит в воздухе: все друг от друга чего-то хотят, добиваются, никак не можешь расслабиться – идешь по улице и чувствуешь, что какая-то тяжесть давит на тебя. Я имею в виду не атмосферную, а чисто человеческую.

Конечно, жалко Россию и русских: и тех, кто живет там, и тех, кто живет в эмиграции. Страна с такими возможностями превращается в болото: все делается как-то нелепо, противоречит здравому смыслу, логике, этике, эстетике – все через ж...: избыточность при полной недостаточности. Вместо того чтобы воспарить на этой массе эмоций, страстей, талантов, все катится под откос, в какую-то яму, как будто все друг друга давят, топят, душат. Не знаю, может, она всегда была такой? Термитник – идеальный образ существования общества. Термиты живут внутри некоего пространства в кромешной тьме. Только небольшой отряд солдат появляется на поверхности, когда что-то повреждено: быстро заделывают отверстие, чтобы остальные не ослепли. Вожди вообще никогда на свет божий не появляются. Они иногда показывают себя по каким-то телевидениям. Якобы. Еще неизвестно, их ли показывают. Они же не ходят среди нас. Здесь у меня как-то был посол России во Франции, Рыжов. Обаятельный человек... Но это – странность. Это была какая-то эпоха, когда им хотелось показать, что они люди, а не термиты. Все это мне совершенно непонятно и всегда огорчает.

Словом, я предпочитаю жить здесь, потому что невозможно еще раз что-то менять, еще раз налаживать жизнь... И я не хочу быть термитом.

Я воспринимаю Париж как свой собственный огромный родовой замок: идешь из комнаты в комнату, здесь – слуги, здесь – двор, фавориты... В конце концов, здесь у меня семья, дом, клуб...

– Возможно, ваш псевдоним возник, если можно так выразиться, чисто механически – простым укорачиванием фамилии, однако этот образ находит свое продолжение в вашей прическе, даже в шапке с енотовым хвостом, в которой вы ходите зимой. Что вы сами вкладываете в этот многозначный символ?

– Это имя, которым меня звали с детства (так же, как моего отца и, очевидно, деда).

Я подписываю свои картины латинскими буквами: «KHVOST». Потому что это ничего не значит, а смотрится смешно: шесть букв и всего одна гласная. Здесь (особенно в Италии), когда я объясняю, что это значит, все начинают дико веселиться – я там любимейший персонаж именно из-за имени, – потому что «хвост» на всех языках значит «х..».

– Если вы уж сами заговорили об этом... Среди ваших старых подруг ходят легенды о вашем нечеловеческом обаянии.

– Женщины... Поэт – это всегда существо несколько особенное. Скорее всего, дело в моей поэзии... Во всяком случае, сейчас меня женщины мало волнуют. Да, они ко мне хорошо относятся, но для того, чтобы что-то состоялось между женщиной и мужчиной, нужно что-то другое. Жен у меня было четыре (потому что у меня четверо детей от разных жен), любовниц было гораздо больше. Все мои жены блистали в богемных кругах: первая – художница, вторая – очень известный адвокат, третья – светская дама, четвертая тоже... Но дело не в этом. Было время, когда я относился к женщинам очень пылко и не проходил мимо тех, которые меня волновали.

Я вот думал: ЧТО может меня взволновать в женщине? И так вот я думаю, что практически ничего. Например, в «женский ум» я практически никогда не верил. Интуиция? Да. И со многими своими друзьями-женщинами я часто советуюсь. Иногда даже получаю вполне вразумительные ответы. Но... Все больше мне хочется уединиться и думать о каких-то воображаемых женщинах, чем о реальных...

Бывает, меня просят: «Скажите правду о своей жизни». Я считаю, что никакой правды о своей жизни я не знаю, потому что вся моя жизнь – это сплошное изобретательство жизни. Изобретательство – это правда или нет? Я считаю, такая же правда, как и самое вульгарное существование.

К восточной мудрости сейчас уже все привыкли, никого не удивишь, но я помню одну цитату (в свое время она на меня сильное впечатление произвела): «Если мы видим человека, который, размахивая руками, бежит по дороге, нам не остается ничего другого, как сказать, что он – сумасшедший. Но если человек (даже обманным образом) ведет жизнь философа, нам придется признать, что он – философ». А кто его знает? Если ты живешь как философ, философ ты или нет? Кто тебя знает? А разоблачать и уличать можно всех.