В нашей семье было трое детей: я с братом (двойняшки) и старшая сестра Таня. Когда началась война, Тане было 19, нам по 16. Сразу после выступления Молотова Таня пошла к военкомату. Там была уже огромная толпа молодежи, которые, как и она, стремились на защиту Родины. Конечно, ей надо было приобрести нужную на войне специальность. В этот год она после окончания школы подала документы в Литературный институт им. Горького. Хотела быть военным корреспондентом. Писать она умела, много читала, сочиняла стихи. После окончания двухмесячных курсов Р.О.К.К. она с подругами 6 сентября 1941 года уехала на фронт. Сбор был у Института инженеров транспорта. Их посылали под Ельню, где оборону держали московские ополченцы. Сначала маленький автобус повез девочек на фабрику-кухню, чтобы покормить на дорогу. А затем – прощание...

Сводки с фронта не радовали, приближался самый страшный день для Москвы – 16 октября. Накануне к нам домой постучали. Пришла подруга Тани Зина, с которой они вместе уходили на фронт. Она все и рассказала. Теперь всем известно, что за мясорубка была на западном направлении. Немцы глубоко вклинились в тыл нашим войскам. Из окружения выходили, кто как мог. Вот она и выбралась, а Таня Смирнова и Люба Филимонова остались вместе с ранеными. Что было дальше, можно представить по рассказам Зины. Земля была усеяна трупами. Таня лежала на дороге лицом вниз, раздетая. Очевидно, раздели местные жители уже убитых. Их нельзя осуждать – это были нищие люди. Люба и Таня лежали рядом, видимо, они куда-то бежали. Медальоны остались в одежде, вот и получилось, что девочки пропали без вести. Пропали, как будто их и не было на земле.

Уверяю вас – они были лучшими, и таких было много, которые по зову сердца пошли на войну. Пусть хоть где-нибудь прозвучат имена Тани Смирновой и Любы Филимоновой.

* * *

Здравствуйте, уважаемая редакция!

Я всю жизнь пыталась установить, где и когда погиб или остался в живых мой отец – Широков Филипп Васильевич, 1905 года рождения. Дело в том, что военкоматом он не был призван, а потому всегда один и тот же ответ: не числится. Сама я родилась в 1937 году в г. Волоколамске, на фабрике им. Ленина. Мою маму с трехмесячным ребенком, моим братом Борей, убило снарядом там же, на фабрике. Могилы нет, так как ее и других погибших похоронили в одной яме. Потом на этом месте построили баню. Воспитывалась я в детдоме, попала жить на Украину. Теперь это заграница, и поехать на родину нет возможности. А надежда, что получу весточку о том, где воевал и как погиб мой отец, до сих пор теплится.

Извините, может, что не так. Заранее вам благодарна, и сохрани вас Бог от всех невзгод.

* * *

Меня нужда заставила вам написать. Я хочу найти свою сестру. В девичестве она была Анисина Галина Арсентьевна. Родилась Галя в 1925 году, в Брянской области, Дубровский район, Мореевский сельсовет, хутор Вальсоновы. Работала в колхозе Чапаево. 10 июня 1941 года сестра уехала в Ленинград. Там устроилась работать в столовую. Когда началась война, от нее пришло письмо. Ответ ей я написать не успела и адрес не запомнила. Когда читала письмо, в дом вошли немцы. Они увидели его и забрали, а потом сожгли в печке. И больше я о ней ничего не знаю. После войны я писала в Ленинград, в паспортный стол, мне ответили, что документы утеряны. Вот и все, больше ничего мне не известно.

* * *

Во время войны мать с отцом сдали меня в детдом, и до сегодняшнего дня я их не видел. Конечно, их уже, наверное, нет в живых, но брат должен быть жив, а может, и сестра жива, Богданова Шура. Мы вместе воспитывались с ней в детском доме в городе Таре Омской области.

После я уехал работать на Сахалин в 1951 году и с тех пор ее не видел. Я слышал, что мой брат меня разыскивает, что он приезжал на Сахалин, но точный адрес он не знал. А я в это время учился на забойщика. Как звать брата, не знаю, помню только, как они приезжали ко мне в детдом с мамой и хотели меня забрать домой к себе, но что-то не получилось, так я всю жизнь и прожил без отца и матери.

С уважением, Богданов Виктор Васильевич. А может, и Иванович, мне отчество наугад дали.

* * *

Разыскиваю любые сведения о месте захоронения пропавшего без вести в августе-сентябре 1943 года в боях на Синявинских болотах под Питером Быковского Константина Федоровича. Родился 22 января 1922 г. в селе Ново-Кладово Старооскольского района Белгородской области. На фронт попал после окончания танкового училища. Последнее письмо датировано 30 августа. В одном из писем он указал два адреса полевой почты – 07700 и 2534 (часть 237) – и написал, что по роду службы бывает в разных частях фронта. Вместе с ним служила Шматова Галина, которая знала подробности гибели и (возможно) место захоронения. Буду благодарна за любую помощь.

E-mail: lorik@itt.net.ru

АФГАНИСТАН 1979–1989 гг.

1. Ищу сослуживцев Коваленко Александра Васильевича, погибшего в г. Пули-Хумри в марте 1981 года. Попал в Афганистан в январе-феврале 1980-го. В разговоре мог упоминать имя невесты – Лосева Татьяна, а также фамилии родственников, живших в Северо-Казахстанской и Кокчетавской областях: Саласюк, Хорольский, Политов.

2. 4 мая 2000 года после длительной болезни умерла Гурова (Малиновская) Татьяна Романовна – инвалид войны I группы. Она была в списке первых медсестер, вошедших в Кабул в декабре 1979-го. Благодаря ей сейчас живут сотни бойцов, которых она вырвала из рук смерти, в том числе и президента Ингушетии Руслана Султановича Аушева. Если кто-то еще помнит боевую медсестру (десантировалась на высоты, одна выходила в Кабул), напишите ее двум сыновьям Леониду (15 лет) и Роману (7 лет).

3. Нефёдов Андрей Борисович, 1962 г.р., был призван в СА в октябре 1982 г., п/п 44585, пропал без вести в провинции Логар 16.08.1984. Москва, 3-й Сетуньский пр-д, д. 4, кв. 78.

4. Громов Андрей Юрьевич, 1964 г.р., пропал без вести в Кабуле 27.06.1983. Республика Карелия, п. Лоухи, ул. Советская, д. 2, кв. 3.

5. Голышин Валерий Александрович, 1966 г.р., без вести пропал в провинции Бадахшан 11.09.1985 г. Республика Коми, г. Воркута, ул. Дончука, д. 11, кв. 9.

6. Габараев Константин Иналович, 1962 г.р., пропал в Самангане 19.09.1982 г. Южная Осетия, г. Цхинвали, ул. Мира, д. 13.

7. Белицкий Виктор Павлович, 1963 г.р., пропал без вести в Кабуле 23.03.1984. Белоруссия, Минская обл., г. Солигорск, ул. Строителей, д. 8а, кв. 9.

Штрафник

Искупить вину кровью и остаться в живых удавалось только самым отчаянным и бесстрашным штрафникам. А еще, наверное, тем, кого хранила судьба. Семен Ария считает, что если бы зимой сорок третьего не попал в штрафную роту, то летом сгорел бы со своим танком на Курской дуге. Он был механиком. У их «тридцатьчетверки» на марше заклинило двигатель. Чтобы не замерзнуть в стальной коробке, экипаж в ожидании ремонтной бригады приютился в сарайчике. Часовой, выставленный у машины, заснул, и ремонтники решили проучить танкистов.

– Это был, наверное, единственный случай в истории Великой Отечественной войны, когда украли танк со всем боезапасом, – смеется сейчас Семен Львович. А тогда было не до смеха. Командира танка и механика-водителя отдали под суд за халатное отношение к боевой машине.

О том, что есть штрафные роты, Семен до этого только слышал. Говорили, что на самых опасных участках фронта их выставляют как заслон при обороне, а при наступлении бросают в разведку боем, чтобы выведать пулеметные точки и подавить артиллерией.

Трибунал объявил танкистам приговор, в канцелярии выдали один пакет с документами на всех и отправили своим ходом за триста километров на поиски шестьсот восемьдесят третьей штрафной роты. Зимой, пешком, без провианта. По самым скромным подсчетам, идти предстояло недели две. Но в самом начале пути из-за какой-то нелепой случайности Семен потерял своих спутников.

– Я остался один. Все документы были у них. А у меня ничего, кроме красноармейской книжки, – вспоминает Семен Львович. – В прифронтовой полосе любой патруль мог задержать меня, как немецкого шпиона, и пустить в расход. Возвращаться обратно нельзя, и я решил идти вперед, в штрафную роту, без всякого постановления военного трибунала.

В это трудно поверить, но штрафник Ария прошел в одиночестве почти триста километров пути. Хлипкая поношенная шинель не спасала от январского холода и пронизывающего ветра. А те крохи, которыми делились с ним жители разбитых деревень, позволяли забыть о голоде лишь на короткое время. Иногда возникали предательские мысли – остаться в избе, куда пустили на ночлег. Но он понимал: чтобы выжить, есть только один путь – штрафная рота.

– Я понимал, что если стану дезертиром, то при наличии предыдущей судимости меня точно приговорят. А может, просто сразу к стенке поставят. Потому что все эти заградотряды имели право расстреливать без суда. По постановлению особого отдела.

Дорога привела его в Чалтырь, городок, где находился отдел комплектования. Особисты выслушали странного штрафника и, посовещавшись, дали возможность пасть за Родину на поле боя. Так бывший механик-водитель «тридцатьчетверки» оказался бойцом штрафной роты. Ему должны были дать трехлинейку, стрелять из которой в атаке – сущее мучение. Надо было останавливаться и передергивать затвор после каждого выстрела. В сырую погоду, если винтовку не протирать, она быстро покрывалась ржавым налетом. Но Семену повезло – ему достался карабин, самовзводный и короче трехлинейки раза в полтора. Автоматов штрафникам не полагалось. Зато в каждом взводе было по одному ручному пулемету. Патронов тоже разрешили брать, кто сколько сможет унести. В других частях выдавали на каждого по пять-десять штук, не больше.

Семен Львович вспоминает, как в чистом поле их штрафной роте поручили держать широкий участок фронта. Гитлеровцы стояли напротив, за покрытой ледяным панцырем речушкой, на укрепленных с немецкой педантичностью позициях. А штрафникам предстояло прожить три недели в окопах, борясь с холодом, голодом и воспоминаниями о прошлой жизни.

– Пока сидели в окопах, ожидая наступления, времени хватило со всеми перезнакомиться, – вспоминает адвокат. – Разные типы там были. Например, инженер из Тбилиси Иван Приходько. Напился, набил кому-то морду. А его взяли и отправили на фронт. Все время сидел у бочки и говорил: «Что я наделал! Что я наделал!» Он был в отчаянии. Мы просили: перестань, что ты душу травишь! А потом оказалось, что гибель свою он чувствовал. В первом же бою его пуля немецкая нашла...

Состав роты был разношерстным – уголовники, мародеры, дезертиры. Был военврач Арташес, крутивший романы со всеми медсестрами своего госпиталя. Был еврей со странной фамилией Фриц, разжалованный из офицеров в рядовые.

Он служил в дивизионной разведке и как-то умудрился захватить «языка» в полковничьем чине. Скрутили его, как полагается, сунули кляп, а когда тащили через передовую, он стал орать и звать на помощь. Фриц заткнул ему рот своей пятерней, да, видимо, силу не рассчитал, задохнулся немец. Куда девать его, не бросать же? Пришлось тащить в расположение дивизии. Но командование так расстроилось, что вместо благодарности отдали Фрица под трибунал.

По словам Арии, штрафников кормили неважно. Позиции днем простреливались, поэтому еду в окопы подвозили только в полной темноте. Штрафники терпеливо ждали полевую кухню с жидким супом и перловкой. Ротный, пользуясь паузой, в это время обычно проверял посты. И как-то обнаружил уснувшего часового, а сон в боевом охранении считался серьезным проступком. Он доложил о ЧП в штаб батальона и получил приказ расстрелять провинившегося прямо на месте. Все это происходило на глазах остальных штрафников, которые в это время хлебали баланду из котелков. Провинившегося бойца раздели до кальсон, вывели в овражек, но расстрелять не успели – он сиганул зайцем в кусты и покатился по обрыву к немцам, растворившись в нательном белье на фоне заснеженного поля.

Вся эта сцена вызвала у солдат настоящий шок. Они убедились в том, что цена жизни штрафника для командования просто ничтожна. Но вслух никто ничего не сказал. Ведь им нельзя было даже сомневаться в справедливости всего, что с ними происходило. Намек на критику влек за собой возбуждение уголовного дела. Все молчали.

О том, что близится бой, ради которого рота мерзла в окопах, они догадались, когда вместо баланды привезли наваристый суп. Через несколько часов каждому налили по сто граммов водки. Отощавшие, простуженные мужики сразу захмелели. Тут же последовал приказ: «Молча двигаться цепью к немецким позициям». Впервые за эти дни они поднялись из окопов в полный рост и серыми тенями двинулись через заледеневшую речку. Но насторожились немцы и на всякий случай стали поливать из пулеметов в полную темноту. Как только их огонь ослабевал, командиры снова поднимали роту, штрафники успевали сделать несколько шагов и снова падали. Расстояние в сто метров преодолевалось несколько часов. Штрафники ждали этого боя. Наконец-то настали минуты, которые решат, кому чет, а кому нечет. Семен Ария понимал, что это его единственный шанс – быть замеченным командиром взвода Леоновым. И он решил действовать, как бравый оловянный солдатик.

– У меня не было цели взять деревню Вареновка. Конечно, это была бредятина. Какая там деревня, когда на всю штрафную роту два-три пулемета. У остальных винтовки. Но я решил держаться браво. Я кричал «вперед», делал все то, что, по-моему, должен делать настоящий солдат. А вскоре те, кто шел впереди, начали подрываться на минах. Стало ясно – за рекой минное поле. Рота залегла. Лежали на пробитом льду, мокли в студеной воде, пока не забрезжил рассвет. Еще немного, и уйти отсюда никто не сможет. Командир взвода дал команду отходить. Стали отползать, потом поднялись на четвереньки, а потом уже в полный рост. Когда в заледеневших шинелях и промокших сапогах ввалились в окопы, нас впервые накормили досыта. Потому что треть осталась лежать на снегу, а полевая кухня этих потерь еще не учла. Через несколько дней меня вызвали к командиру роты. Он сообщил мне, что я направляюсь в распоряжение штаба полка и судимость с меня снята. Я хотел попрощаться с товарищами и с командиром взвода. Ротный, ничего не ответив, вышел из землянки. Писарь, оформлявший мне документы, сказал, что Леонова нет больше: взводного нашего расстреляли за отход без приказа свыше. Я его запомнил на всю жизнь, потому что он нас спас.