4 августа 1987 года Анатолий Папанов не приехал на гастрольный спектакль в Риге. Спектакль пришлось отменить. Вскоре узнали, что квартира Анатолия Дмитриевича в Москве была снята с сигнализации, ночью в ней горел свет. На звонки и стук в дверь никто не отвечал. Через соседний балкон проникли в квартиру, Папанова нашли сидевшим в углу ванны, ледяная вода заливала коридор. Врачи констатировали остановку сердца.

Эта смерть, как и гибель Андрея Миронова неделей спустя, подвела черту под историей театра Плучека. Есть что-то по-настоящему мистическое в том, что два великих актера, постоянные партнеры, ушли из жизни почти одновременно. И никто не ожидал их ухода. Миронову было сорок шесть. Анатолию Дмитриевичу Папанову – шестьдесят четыре.

Он никогда не жаловался на здоровье. В том числе и на сердце. Оно остановилось в тот момент, когда актер встал под холодный душ. Просто и буднично. Традиционное летнее отключение горячей воды в Москве справилось с тем, с чем не совладали война, голод, ранения и контузии.

Он появился в театральном институте с палочкой, в линялой гимнастерке и тремя нашивками на рукаве: желтая означала легкое ранение, две красные – тяжелые. Производил жуткое впечатление неустроенностью, худобой и полным отсутствием внешней склонности к актерской профессии. Не то блатная, не то просто невнятная дикция усугубляла ощущение метафизической ошибки.

Странным образом все это становилось заразительным и любопытным, когда паренек начинал читать. Читал он знаменитому Тарханову, которого отловил в коридорах ГИТИСа.

– А как же вы будете с палочкой? – спросил Михаил Михайлович, выслушав странного абитуриента.

– Палочку я уберу, – пообещал тот.

Через несколько недель он действительно стал появляться на занятиях без нее. Чего это стоило, не знал в ту пору никто. Раздробленная ступня без двух пальцев болела – то по ночам, то, как у многих фронтовиков, к перемене погоды. Осколки кости то и дело выходили наружу прямо через кожу.

...Ребят 1922 года рождения брали на фронт в июне 41-го в первую очередь, бросая в самое пекло отступлений. Больше ранений и гибели боялись попасть в окружение. Папанова «накрыло» возле городка Ямы. Прямое попадание снаряда в окоп уничтожило остатки его роты. Уже лежа на носилках, он увидел ноги своего друга – Алика Рафаевича, которого укладывали в машину для мертвецов.

После госпиталя Папанова комиссовали. К тому времени, когда он вернулся домой, мать давно бедствовала, ей пришлось даже продать единственный костюм сына: есть было нечего, а работы не предвиделось. Мать собрала иголки, нитки, еще что-то по мелочам, и Папанов отправился в деревню – менять на продукты. Занимался таким «ремеслом» с полгода, пока его не выловил военный патруль. Срок, который ломился Анатолию Дмитриевичу, мог оказаться и годом, и червонцем – как повезет. Ему повезло.

– Вот что, солдатик, – сказал начальник патруля, – заканчивай ты с этим делом. Устраивайся на нормальную работу.

И отпустил.

К слову: о тюрьме Папанов знал не понаслышке. Еще до войны, работая на заводе, угодил в Бутырку. Кто-то из его бригады спер не то кусок кабеля, не то еще что-то, и всех в полном составе загребли. Папанову тогда тоже повезло. Пожилой следователь, вопреки веяниям времени, сумел понять, что этот нелепый малый скорее отдаст последнюю рубашку, чем сообразит что-то украсть. Выпустили его через две недели. Отец (по рассказам) не стал ни в чем разбираться и в назидание так ахнул сына кулаком по скуле, что тот пришел в себя через несколько дней. Мрачноватый человек, отец так поставил себя в семье, что не только дети – Анатолий и сестра Нина, – но даже мать называли его исключительно на «вы».

Еще до войны Анатолий на пару с приятелем поступал в театр-студию «Каучук» – полупрофессиональный народный театр, которым руководил Василий Куза, один из ведущих артистов Вахтанговского театра. Как это часто бывает, приятеля не приняли, а Папанова, пришедшего за компанию и совершенно не рассчитывавшего на успех, взяли.

Последней для Анатолия Папанова стала роль зека в фильме «Холодное лето пятьдесят третьего», где его партнером был Валерий Приемыхов

– Скажите, что кудрявенького мы все же возьмем, – крикнул Куза своему помощнику, когда удрученные приятели уже покидали студию.

Вот в этот чудом выживший и существующий по сю пору «Каучук» Папанов и пришел в 41-м – устраиваться на нормальную работу. За тарелку похлебки и каши студийцы в госпиталях читали стихи и показывали отрывки из спектаклей. В самой студии успел сыграть несколько ролей, прежде чем появился в ГИТИСе. Там взяли сразу на второй курс – катастрофически не хватало мужчин. Всерьез к нему поначалу никто не относился. Кроме, пожалуй, одного человека, приходившего на занятия – как и он – в солдатской гимнастерке и сапогах. Надежда Каратаева вернулась в ГИТИС после фронта, где была медсестрой в санитарном поезде.

Надежда Юрьевна Каратаева. В 41-м году я после школы сразу поступила в ГИТИС. Началась война, и институт эвакуировали в Саратов вместе с МХАТом. А я не поехала, осталась с мамой... Вообще-то я такой человек: как это – все воюют, а я нет! Закончила курсы Красного Креста, работала в госпитале. Потом с подружками попросились на фронт. Маме ничего не сказала. Однажды нас вдруг вызывают в военкомат и говорят: вот, есть санитарный поезд, им как раз нужны три дружинницы. Только тогда сказала маме, что уезжаю под Москву. Ездила я в том санпоезде полтора года. Кроме своих прямых обязанностей, читала бойцам стихи. А когда немцев от Москвы погнали, нас поставили на запасной путь. Я упросила комиссара поезда дать мне увольнительную. Он дал, хотя не без трудностей. Приехала в Москву. Зашла в ГИТИС, прямо в форме, в пилотке. И надо же такому случиться – встретила Иосифа Моисеевича Раевского, своего педагога. Он был директором института и приехал в Москву из Саратова посмотреть, как в ГИТИСе с отоплением и прочим. И вот Раевский меня пригласил на курс.

Курс у нас был замечательный – Коля Озеров, Александр Левинский (потом он стал директором Театра Сатиры). Очень способные ребята. Но скоро выяснилось, что Толя Папанов талантливее и интереснее всех нас. К тому же сказывались и два года, что он занимался в «Каучуке». Я даже не знаю, как это определить... У него ко всему был очень самостоятельный подход. Любой этюд или отрывок он делал невероятно смешно и превращал его в законченное произведение. С других курсов приходили, зная, что сегодня показывает Папанов.

Мы жили в одном районе Москвы – на Малых Кочках (теперь улица Доватора). По вечерам возвращались вместе. Вот и сдружились, двое демобилизованных.

А в 44-м году он стал приходить к нам домой.

Когда я представила Толю своей маме и сказала, что выхожу за него замуж – он такой талантливый, интересный, – она сказала: «Ну, дочка, не знаю. Смотри, наверное, хороший парень... Но хотелось бы покрасивее».

9 мая – был День Победы, а 20 мая мы с ним расписались. Потом свадьба. К тому времени его сестра приехала из эвакуации с мужем и двумя детьми. У них одна комната. Мы тоже в общей квартире на 13 комнат с огромным, длинным коридором метров на 15. Помню, в конце этого коридора стояло роскошное треснутое зеркало, которое все почему-то трепетно охраняли. Однажды пришел домоуправ и заявил, что он это зеркало забирает. Что тут началось! Все встали на его защиту. Хотя зачем?! И еще у нас была одна общая собака, которую все обожали. Вот в эту квартиру мы с Толей и въехали. Мама позвала плотника, и он нам сделал перегородку – но не до потолка, как в деревнях. Там и начали жить. Буквально с нуля.

О Папанове заговорили уже в те, студенческие времена. Выражение «широко известен в узких кругах» было к нему вполне применимо. После окончания ГИТИСа сразу два театра – МХАТ и Малый – приглашали его в свои труппы. А он поехал с женой в Клайпеду, куда создавать русский театр отправился весь курс. Это было в 1946-м.

Клайпеда – бывший немецкий портовый городок Мемель, заселявшийся русскими и литовцами, – встретила прибывших неестественной тишиной. Добротные, уютные дома были совершенно пусты – выбирай любую квартиру. Ремонтировать и обставлять, естественно, за свой счет. На балкончике прелестного небольшого театра с красными бархатными креслами красовалась надпись: «Здесь выступал Адольф Гитлер». Актеры возмутились.

– Выступал Гитлер, а теперь будем мы, – спокойно отреагировал Папанов.

И выступали: день русская труппа, день литовская. Тут Папанов сыграл свои первые роли – Сергея Тюленина в «Молодой гвардии», Тристана в «Собаке на сене», Леонида Борисовича в «Машеньке». Летом 1948 года он с Надеждой Юрьевной отправился в свой первый отпуск в Москву.

Н. Ю. Каратаева. Однажды на Тверском бульваре мы встретили Андрея Гончарова, который преподавал у нас на курсе и очень ценил Толю как актера. На тот момент Андрей Александрович работал в «Сатире» очередным режиссером. И вот он пригласил Толю в театр, сказав, что им не хватает парня для спектакля «Вас вызывает Таймыр». Театр Сатиры, к слову, еще располагался на площади в том месте, где стоит сейчас памятник Маяковскому. Потом он переехал в еврейский театр на Бронной, а в «Сатиру» въехал «Современник».

Толя согласился, хотя в Клайпеде играл очень много и удачно. А мне пришлось уехать в Литву – я еще год там работала. Он приезжал ко мне на праздники. Ну а потом наши дела в Клайпеде стали совсем плохи – театр решили отдать литовцам, и мы оттуда уехали.

Я ходила в Москве по всем театрам, устраивалась на работу. Помог опять-таки Гончаров. Он все спрашивал: «Толь, ты чего такой грустный?» «Надя не может устроиться, денег нет». И Гончаров устроил мне показ в «Сатире», и меня взяли во вспомогательный состав. Я пришла вместе с Олей Аросевой. Платили нам мало. У меня выходило рублей 45 или 46, у Толи что-то около 70. Но я была счастлива, что работаю в театре, причем вместе с Толей. А вот он к тому времени начал выпивать, оттого что мало был занят в репертуаре. Продолжалось это довольно долго. Тогда в «Сатире» был костяк постоянно играющих популярных артистов – Хенкин, Лепко, Дмитриев. Пробиться было невероятно трудно.

Знакомство с Евгением Весником, фронтовиком, великолепным артистом, было отмечено незабываемым времяпрепровождением. Однажды они сели в вагон-ресторан ленинградской «стрелы» и весело доехали до Питера. Через день у Анатолия Дмитриевича была репетиция. И вот опять на «стреле», но теперь уже летевшей в Москву, не в силах расстаться друг с другом, они устроились все в том же ресторане.

Н.Ю. Каратаева. Женя ведь невероятно творческий человек, он сам писал, позднее сделал инсценировку «Золотого теленка», где играл Бендера, а Толя – Корейко. Потом «Двенадцать стульев», куда в качестве режиссера, договорившись с Плучеком, они пригласили Эраста Павловича Гарина.

Дурачились и выпивали они с Весником постоянно. Я их все время искала – Женя-то неженатый, а мне было обидно и страшно.

Потом Толя угодил в милицию. Я его ищу, звоню всем подряд. Утром звонок из милиции: ваш муж у нас в отделении, принесите его документы. Оказывается, его уже оформили на 15 суток за хулиганство: сорвал у милиционера галстук. Что случилось? Толя заснул на скамейке возле прокуратуры. Подошел милиционер: «Гражданин, здесь сидеть нельзя». Толя его послал подальше и сорвал галстук.

И вот каждый вечер милицейский наряд привозил его на спектакль. Он отыгрывал и уходил с милиционером обратно. А в перерывах забавно рассказывал о тех, с кем отбывал «срок», и всех показывал: повара, шофера, командированного.

Потом в театре устроили собрание. Был у нас такой артист Кара-Дмитриев. Он предложил снять с Папанова звание заслуженного. Когда стали голосовать, один Дмитриев и был «за»...

По поводу Толиного питья мы ссорились. Я даже грозила, что брошу его. Разругаемся, и он уходил к своей маме. Но надо отдать ей должное – она никогда не принимала его сторону. Наоборот, гнала обратно домой.

Пить он бросил в один день. Пить и курить. Произошло это после смерти матери. На поминках он страшно напился. Встал утром и, не опохмелившись, куда-то ушел. И с тех пор как отрезало – вплоть до последних дней, когда он мог позволить себе выпить немного вина.

«Не по таланту пьешь», – говорил иногда Анатолий Дмитриевич какому-нибудь молодому артисту. Он хорошо знал материал, из которого родилась эта реприза.

Искусством парадокса на сцене владели многие великие актеры. Но у Папанова он составлял самую сердцевину его существования в профессии. Он играл перпендикулярно заданному образу и тексту. Ссорился с режиссерами. Борис Равенских назначил его на роль парторга в «Свадьбе с приданым». Папанов предложил сделать его смешным, человечным, стал показывать, предлагать варианты. Равенских закричал, что с таким парторгом спектакль закроют после первого же просмотра.

– А вам что, обязательно дуболома нужно?

– Толя, мне надоело спорить, я сниму тебя с роли!

И снял, назначив послушного исполнителя.

Фаина Георгиевна Раневская гениально играла спекулянтку в «Шторме». На спектакль иногда шли специально ради этой единственной сцены. Завадский заревновал. И вырезал сцену из спектакля. Раневская пришла выяснять отношения.

– Понимаете, Фаина, вы играете слишком талантливо и ярко, – неожиданно открылся Юрий Александрович.

Надежда и Анатолий жили в одном районе. После занятий возвращались вместе. Вот и сдружились, двое демобилизованных... Фото 1941 года

– Если надо для дела, я обязуюсь играть не столь талантливо, – пообещала Раневская.

Возможно, это выдумка гениальной актрисы. Выдумка, в которую отчего-то хочется верить.

В «Берегись автомобиля» Папанов сочинил большую часть текста. Во всяком случае, того текста, который ушел «в народ»: «Свободу Юрию Деточкину!», «Что делать? Сухари сушить!» и многое другое. И состоялся даже некоторый бунт партнеров: Папанов выпадает из ансамбля! То есть играет слишком ярко.

Мало кто из актеров его уровня так слабо был озабочен карьерой. В общем-то, никакой карьеры у Папанова и не было. Он существовал в искусстве, как подсказывал ему собственный организм. Иногда важнее не то, что ты можешь делать, а что ты сделать не можешь ни под каким видом.

Его упрямо и уныло «записывали» в партию. Внешне вяло, он всякий раз отказывался. Пытались шантажировать.

Н.Ю. Каратаева. Боря Рунге был у нас секретарем парторганизации. Как-то он мне попенял: «Ну что ж ты не можешь его уговорить вступить?» Я была членом партии и даже членом партбюро театра. Вступила в 52-м году. Толя всегда надо мной подсмеивался, когда я приходила с партсобраний: «Ну, чего вы там еще нарешали? За вас все давно Брежнев решил». А меня в то время представили на звание. И все что-то тянули. В райкоме Борису сказали: если она уговорит Папанова вступить в партию, звание сразу дадут. Я сказала об этом Толе. Он: «Да ты что, с ума сошла?! Пусть хоть народную тебе сулят, все равно не вступлю!» А я и не собиралась его уговаривать.

Врал, или, точнее, подвирал Анатолий Дмитриевич всегда в одних и тех же ситуациях...

Говорят, Василий Иванович Качалов никогда не высказывал резких суждений. Встретил как-то двух молодых артистов и говорит одному из них: «Как вы хорошо играли вчера». Затем обратился ко второму: «И вы были вчера восхитительны».

– Василий Иванович, но вчера меня вообще не было на сцене...

– Правда? – удивился Качалов. – Впрочем, я уверен, что если бы вы вчера все же играли, это было бы превосходно.

«Вот и я такой же», – вздыхал Папанов.

Он боялся обидеть партнеров искренним суждением. Молчал на худсоветах, если ему не нравился спектакль или кто-то явно не тянул роль.

– Почему вы молчите, Анатолий Дмитриевич?

– А что я скажу? Не понравилось? А другому, может, понравится. И потом, Н. играет плохо просто оттого, что не может иначе. Что ж тут скажешь и чем поможешь?

«Если бы утром не репетировать, а вечером не играть спектакль, профессия актера была бы самой лучшей на свете», – тихо ронял он, словно и не было того времени, когда он, еще никому не известный артист, приходил за кулисы смотреть, как играет Хенкин. Оставался в театре, когда заканчивались все репетиции.

Он довольно долго отказывался от роли, которая принесла ему популярность. В общежитии бывшего еврейского театра соседи-актеры ходили слушать, как Папанов не соглашался сыграть главную роль в «Живых и мертвых» у режиссера Столпера.

Столпер дружил с Константином Симоновым. Симонов видел Папанова в небольшой роли боксера в спектакле «Дамоклов меч» и посоветовал режиссеру: «Попробуй вот этого...» Столпер приглашал Анатолия Дмитриевича через ассистентов. Папанова уговаривали. Он отказывался.

– Ну какой я генерал?! Я на фронте выше сержанта не был.

Все понимали, что у человека, не начавшись, рушится карьера. Наконец, позвонил сам Столпер.

– Анатолий Дмитриевич, вы когда будете на «Мосфильме»?

– Да не знаю... Завтра вот буду.

– Ну и зайдите заодно к нам.

Столпер снял кинопробу. И больше никого не вызывал.

Потом Папанов говорил: «Я знаю, почему Симонов посоветовал Столперу меня. В ремарках пьесы сказано: «Серпилин обладал лошадиным лицом и мудрыми глазами». Насчет последнего не знаю. С первым – согласен».

«Я же страшен, как черт, а вы выглядите намного моложе меня», – убеждал он Нину Сазонову, которая боялась, что ее партнером (мужем по роли) в фильме «Наш дом» будет сравнительно молодой актер.

У Папанова не было возраста. У Папанова не было амплуа. Он был таким, каким виделся ему внутренний образ его персонажа. Оттого и само перевоплощение происходило незаметно, без внешнего усилия. В его актерской кухне кипели такие котлы, о содержимом которых он вряд ли и сам мог доходчиво рассказать.

Он был счастливо обделен всевозможными хобби, если не считать за таковое любовь к одиночеству. На гастролях надвигал на лоб шляпу, закрывал глаза темными очками и в таком виде бродил по улицам, напоминая шаржированного шпиона. На даче, которую любил из-за возможности побыть наедине с собой, садился на велосипед, надев самую неброскую одежду, и катил к водохранилищу купаться.

Когда пришла слава, он отнесся к ней без особого почтения. Могло показаться, что она, скорее, досаждала ему, особенно после знаменитого Волка в «Ну, погоди!». Все ведь началось с одной серии мультфильма, которой и собирались ограничиться. Волком заставляли его орать на концертах, Волк стал его наваждением и морокой. Это была его «Муля» – та самая, которой изводили на улицах страны Раневскую. Полушутя он жаловался режиссеру Котеночкину: «Твой Волк зачеркнул всю мою творческую биографию». Он ненавидел и любил это забавное и нелепое создание, бесцеремонно вторгшееся в иерархию его актерских ценностей. Терпеливо подписывал программки и крестил пионерам лбы: «Ну, заяц, погоди, ну, заяц, погоди...»

На бытовом и творческом уровне противоречия и парадоксы сплетались в законченный узор. Он купил машину и не любил ездить на ней. Жаловался на однообразие Плучека и, понимая, что слишком многим обязан ему, не решался уйти, несмотря на многократные предложения Малого театра. Он был равен себе во всем и никогда не старался КАЗАТЬСЯ. Он только БЫЛ.

Учиться играть по Папанову – все равно что преподавать вокал по шаляпинским записям. Методологическая ошибка. Видимо, он это чувствовал, когда долго отказывался преподавать в ГИТИСе, и для начала взялся за монгольский курс. В деканате жаловался, что с «монголом-то» ему хорошо, а вот с преподавателями не очень: физически не терпел мелких, тошнотворных интриг и жалоб. Спустя четыре года, в свое последнее лето, все же решился и стал худруком русского курса. Он успел только набрать его. И улетел на съемку «Холодного лета пятьдесят третьего». Роль пожилого зека он выбрал среди множества других предложений. Говорил, знает, о чем может сказать в ней.

Съемки проходили в глухой карельской деревне. Местные жители дружно сорвали один из съемочных дней, повалив со всей округи на моторках на встречу с Волком.

Потом начались гастроли: Вильнюс – Рига.

Н.Ю. Каратаева. Не знаю и никогда не узнаю, что это было за стечение обстоятельств. Устал он, конечно, но чувствовал себя хорошо. Я его проводила на съемки из Вильнюса. Накупила для внучки массу трикотажа – в Вильнюсе все это было прекрасного качества. Сказала Толе, чтобы он позвонил Лене, нашей дочке, на дачу, чтобы они все это забрали. Ладно. Уже потом я узнала, что он на два дня полетел в Москву – договориться с жильем для ребят со своего курса. Ждала его в Риге. Нет и нет. Подумала, может быть, он из Петрозаводска самолетом прилетит? Послали машину в аэропорт, чтобы отвезти прямо на спектакль. Самолет прилетел, но Папанова в нем не было. Вот тогда по-настоящему мы и забили тревогу. Собрали вместо спектакля концерт. Зрители это приняли. Один из приятелей Шуры Ширвиндта, который пришел на концерт, оказался каким-то начальником по связи. Он связь и наладил. Выяснили, что ассистентка в Москве встретила Толю и вручила ему билеты в Ригу. Значит, он в Москве. Звоним в Москву на пульт охраны. Сигнализация снята. Позвонила своим на дачу. Зять Нины Архиповой помчался к ним за ключами. Приехал и мой зять. Дверь открыть не смогли. Оказалось, закрыта на щеколду. Я на эту щеколду до сих пор не могу спокойно смотреть.

Толю нашли в ванной. При вскрытии обнаружилось, что инфаркта не было. Потом мне наш слесарь рассказывал, что встретил Анатолия Дмитриевича и тот спросил: «А что, Саш, горячей воды нет? Ну ладно, вымоюсь холодной». Все...

Страшные это были гастроли. Я уехала в Москву, потом на дачу. Театр не вернулся. Почему? Не знаю. Не хочу говорить. Я сидела каменная. Ни на что не реагировала. Пытались как-то меня растормошить. Я попросила дочь позвонить в Ригу, узнать, приедет ли кто-то из актеров. Она позвонила. И говорит мне: умер Андрей Миронов. Я не поверила.

На следующий день позвонила сама. Оказалось, правда. Это было невероятно. Андрей – единственный человек, который мне позвонил из Риги после смерти Толи. Страдали, конечно, все, но позвонил только Андрей. Сказал, что не может приехать, потому что требуют играть концерты.

Он и играл...

Прошло уже пятнадцать лет... Я свою жизнь построила так, чтобы все делать для памяти Толи. Выпустила с друзьями книжку «Четыре музы Анатолия Папанова», сдала архив в Бахрушинский музей, добилась, чтобы повесили доску. Знаю, Толю будут долго помнить.