Герман Греф, Михаил Фрадков и Владимир Путин внимательно наблюдают за неуклонным ростом ВВП AP

Они сидели день и ночь, и снова день, снова ночь, думая, как их убыточное хозяйство превратить в прибыльное, ничего в оном не меняя.

Салтыков-Щедрин

Четыре года назад, когда нынешний президент только пришел к власти, я опубликовал заметку с неудобочитаемым названием «Путиночет». Соединить в одну фамилии нового российского лидера и бывшего чилийского заставила политика «железной руки» по отношению к демократическим свободам, которую с места в карьер взял на вооружение молодой российский президент.

Прошедшие четыре года показали, что параллель имеет право на существование, и мало того: сравнение, когда-то шокировавшее влиятельных лиц в кремлевской администрации, стало теперь вполне даже общим местом. Обойдясь, слава Богу, без кровавых бань на стадионе, Владимир Путин тоже построил авторитарное государство. И тоже, как Пиночет, мотивировал это необходимостью проведения радикальных экономических реформ, невозможных без порядка и дисциплины во власти и в обществе.

Надо полагать, финальную точку в построении режима личной власти Владимир Путин поставил накануне собственных перевыборов, отправив в отставку правительство. Таким образом, он окончательно «зачистил» политическое поле от старой, мешавшей ему элиты – так называемой «семьи». Ведь именно люди, связанные с «семьей», – не только премьер Касьянов, но и глава Совбеза Рушайло, руководитель налогового ведомства Букаев, главный таможенник Ванин и некоторые другие – не сохранили позиций в новом кабинете, что и позволяет предположить, что окончательный «развод» с «семьей» был главной тактической целью реорганизации правительства.

Итак, режим личной власти полностью отстроен, поле для реформ окончательно расчищено. Пока, напомним, в сфере экономики все делалось очень половинчато. Благо цены на нефть, выросшие более чем в два раза за время правления Путина, позволяли временить с реформами и подменять их популистской риторикой. Частично проведена налоговая реформа. Реструктуризация естественных монополий, о которой речь шла все четыре года, практически не началась. Не приступали и к самым болезненным реформам – назовем их социальными, так как они больше всего затронут интересы широких слоев населения: ЖКХ, здравоохранения и образования, рынка недвижимости.

Однако само новое правительство, его структура и персональный состав вызывают сильные сомнения, что у Путина есть ясное представление о том, что делать после того, как властная вертикаль полностью выстроена, и как переходить собственно к реформированию экономики.

С одной стороны, конечно, хорошо, что правительство не стало «партийным», как о том мечтала «Единая Россия». Но такая вероятность была, в общем, эфемерной, потому что «Единая Россия» никакая не партия власти, а партия при власти, без программы и идей, целиком обязанная своим существованием и электоральными успехами Путину, он это отлично понимает и считается с ней только на словах. С другой стороны, к новому правительству не подходит характеристика ни ответственного (в этом случае его должен был бы возглавить сам президент, и оно взяло бы на себя всю полноту ответственности за грядущие преобразования), ни технического. Техническое правительство – оперативный кабинет профессионалов, уже из состава которого ясно, какой будет проводиться курс. Из состава нынешнего кабинета – не менее пестрого и аморфного, чем касьяновский, – ничего не ясно. Когда же мы слышим из уст самого президента, что вновь назначенный министр транспорта и связи Игорь Левитин – хороший транспортник, но ничего не смыслит в связи и поэтому он, президент, лично уговаривал бывшего министра связи Реймана остаться на посту первого зама Левитина по связи, то возникают сомнения в профессиональности такого правительства и продуманности самой его схемы. Добавим, что бывший министр транспорта Франк тоже остался в новом министерстве на позиции первого зама, хотя транспортник-то Левитин вроде хороший...

Обманувшая многих вначале компактность нового кабинета – 14 министерств вместо 30 – рассеялась, как сон и утренний туман, когда стало известно о придании министерствам в помощь 29 агентств и такого же количества служб. В итоге в новой системе управления госорганов стало больше, чем было прежде, – 73 вместо 58. Такого количества министерств и ведомств не было даже во времена брежневского застоя, побившего, казалось, все мировые рекорды по бюрократизму. Агентства возглавили в основном бывшие министры и замминистры, а также несколько новых людей, пришедших из частного бизнеса и неисчерпаемого, видимо, «кадрового резерва» президента, базирующегося в городе на Неве. Наименования агентств и министерств часто дословно совпадают, что еще больше затрудняет разграничение компетенции. Где же «принцип одного окна», о котором любил говорить идеолог путинских реформ Герман Греф, ратуя за то, чтобы каждый руководитель точно знал, с каким федеральным ведомством он должен работать и в какой кабинет обращаться?

А что же премьер Фрадков? Он, как кажется, и вовсе оказался в двусмысленном положении. Его нашли, как кто-то сострил, в брюссельской капусте, в одночасье вознесли на вершину чиновничьей пирамиды, но почти тут же «указали на место», хотя вел себя Фрадков вполне скромно и не обнаруживал никаких признаков головокружения от успехов. Не успел он весьма мило пошутить, что в новом правительстве будет два Михаила Ефимовича, «один – начальник, другой – культурный», как оказалось, что в прерогативу нового премьера не входит даже назначение министра культуры. «Культурный» Михаил Ефимович Швыдкой министром не стал, уступив этот пост мало известному широкой общественности ректору Московской консерватории Соколову.

Потом, выступая в Думе, Фрадков имел неосторожность заявить, что полномочия аппарата правительства, всесильного при Касьянове, будут урезаны. Вслед за этим главой аппарата правительства был назначен ближайший друг президента, глава его предвыборного штаба Дмитрий Козак, и урезанными явно оказались полномочия самого Фрадкова. Ситуация в правительстве напоминает ту, что была в Красной Армии до 1942 года, когда в каждом подразделении было два воинских начальника – собственно командир и политкомиссар, который напрямую, через голову командира, выходил на вышестоящее руководство. Так что, перефразируя фрадковскую шутку, можно сказать, что в правительстве теперь два премьера: один – премьер, а другой – его начальник.

Неразбериха только началась, но сам ее характер свидетельствует о том, что административная реформа, разговоры о которой идут еще с конца 90-х годов, готовилась на самом деле в изрядной спешке. Иначе трудно объяснить, к примеру, по какой логике надзорные службы оказались подчинены ведомствам, чью деятельность они и должны контролировать, как это случилось со службой экологического контроля, подведомственной теперь Министерству природных ресурсов. Лесник оказался в подчинении у браконьера. А налоговая служба подчинена Министерству финансов. Теперь Минфин – как та «скорая помощь» из «Теркина на том свете», которая сама едет, сама давит, сама помощь подает. Минфин решает, сколько налогов собрать, потом сам их собирает, а потом и тратит. Любой мало-мальски грамотный менеджер скажет, что такая ситуация называется конфликтом интересов.

И самое главное, точнее, самое очевидное для обывателя последствие административной реформы. Количество чиновников в ее результате, по некоторым прогнозам, не только не уменьшится, но возрастет на треть уже к концу этого года. Увы, рост бюрократического аппарата, особенно в нашей стране, оптимизма не внушает и с реформами никак не ассоциируется. Он ассоциируется с ростом коллективной безответственности и коррупции – зла, с которым Путин поделать до сих пор ничего не смог. Мало того, именно в последние четыре года оно приобрело невиданный размах. Между тем уж для чего жесткая авторитарная власть лучше всего «заточена», так это для борьбы с коррупцией. В этом плане она точно эффективнее демократии, опыт того же Пиночета – тому доказательство.

После правительственной реформы прошло еще преобразование администрации президента – уже без такого шумного пиара, который сопровождал реорганизацию правительства. Здесь и впрямь пиарить даже нечего: дело ограничилось переименованиями должностей, в результате которых у главы администрации стало всего лишь два заместителя, зато у президента теперь девять помощников. Огромная структура как была, так и осталась внеконституционным, абсолютно непрозрачным органом власти с большими полномочиями и совершенно непонятной степенью ответственности. Сам президент туманно, мягко говоря, объяснил суть реорганизации собственной администрации, сказав, что отныне она должна превратиться в «инструмент, который не забирался бы на поле компетенции других высших органов». Ну, посмотрим, куда этот инструмент будет теперь забираться...

Со дня отставки правительства Касьянова эксперты, журналисты и просто интересующиеся политикой граждане ищут тайный смысл «первой с советских времен реальной, глубокой административной реформы» (как охарактеризовал ее сам Путин). Смысл на самом деле может быть только один, и ничего тайного в нем быть не может. При помощи административной реформы абсолютная власть, которую Владимир Путин сосредоточил в своих руках, должна превратиться в инструмент экономических преобразований. Из нового нагромождения министерств, агентств и служб, возникшего на месте прежнего, из «перевербовки» бывших министров в глав агентств и перетасовки вывесок и постов далеко не очевидно, что такое превращение произойдет. Так что на Пиночета Путин пока что похож ровно наполовину. Причем не на лучшую половину. И происшедшие перемены куда больше, чем на реформы, смахивают на знаменитые ельцинские «рокировочки» под бессмертным лозунгом «Не так сидим!» и неустанное совершенствование византийской системы «сдержек и противовесов» – любимое занятие первого президента России.