Владлен Семенович Давыдов родился 16 января 1924 года в Москве. В 1943 году был принят в только что организованную В.И. Немировичем-Данченко Школу-студию при Художественном театре. В 1947 году его пригласили в труппу МХАТа. В 1948-м снялся в фильме «Встреча на Эльбе», принесшем 24-летнему актеру Сталинскую премию и всенародную славу. Сыграл множество ролей на сцене Художественного театра. С 1985 года в течение 15 лет Владлен Давыдов возглавлял музей МХАТа. В день своего юбилея актер вышел на сцену в спектакле МХАТа им. А.Чехова «Амадей».

– Где прошло ваше детство?

– Вся моя жизнь связана с Москвой. Мы с родителями жили на Смоленском бульваре в большом шестиэтажном доме между Зубовской площадью и Смоленской. Это был настоящий бульвар с громадными вековыми липами. Зимой мы даже катались там на лыжах. По Смоленскому бульвару я каждый день ходил на Зубовскую площадь в школу. Летом на бульваре появлялась тьма палаток с газированной водой, квасом, морсом, мороженым, которое прямо у тебя на глазах выкладывали на круглые вафельки и сплющивали с двух сторон. Китайцы продавали веера, мячики на резинках, по бульвару ходили шарманщики, на шарманке у них сидел попугай и вытаскивал билетики на счастье. Во двор заходили старьевщики-татары. «Старье берем, покупаем, продаем», – кричали они нам в открытые окна. Мы жили в коммунальной квартире, и, так как соседи не пускали нас через парадный вход, приходилось ходить по черной лестнице. На этой лестнице ночевали беспризорники, и вечером возвращаться было, конечно, страшно. Вот такой была Москва 20-х – начала 30-х годов.

Когда мы переехали со Смоленского бульвара на Погодинскую улицу, я перешел в другую школу – на Плющихе. В школу я стал ходить мимо церкви, в которой, как я узнал уже позже, венчался Чехов с Ольгой Леонардовной Книппер. Кстати, у них была оригинальная свадьба. Они обвенчались тайно, позвали только двух свидетелей со стороны жениха и невесты и тут же уехали на кумыс в Уфу.

Потом мы еще раз переехали – в дом на Дорогомиловской улице. По ней ездил на дачу Сталин. Летом вечера были светлые, и мы, мальчишки, допоздна играли в футбол. Около 9 часов вечера раздавались громкие, визжащие гудки машин, мы все выскакивали из подворотен. Наш дом стоял на повороте, и кавалькада правительственных машин медленно съезжала с Бородинского моста. Мы все уже знали, что в первой машине едет охрана, во второй – Сталин, в следующей – Молотов, а потом Ворошилов, Каганович. И Арбат, и Дорогомиловская улица – правительственная трасса – строго охранялись. По центру стояли милиционеры, а у подъездов домов – «люди в штатском». Мы их всех знали и хулиганили – подбегали и здоровались. А они не знали, как себя вести, и отворачивались.

– А когда вы полюбили театр и решили связать с ним жизнь?

– Очень рано. Сначала, как и все мальчишки, стал ходить в кино. А уже из кинотеатра «Арс» на Арбате попал в находившийся по соседству Вахтанговский театр, затем в Малый. Я побывал во всех московских театрах, но когда в 11 лет пришел во МХАТ на спектакль «Платон Кречет» с Добронравовым в главной роли, то был настолько потрясен, что написал письмо в Художественный театр. Оно попало к режиссеру этого спектакля Илье Яковлевичу Судакову. И Судаков написал одиннадцатилетнему мальчику ответ: «Благодарю за внимание... Если Вы решите стать актером, приходите экзаменоваться в наш театр...» Когда в 1985 году я стал директором музея МХАТа, мне достали из архива мое письмо, к которому была приложена копия ответа Судакова. Вот это пример того, что такое была культура Художественного театра.

И с детских лет я мечтал стать актером этого театра. Я видел все спектакли, которые шли в довоенном МХАТе. По многу раз смотрел «Вишневый сад», «На дне», «Дни Турбиных». Моими любимыми актерами были Москвин, Качалов, Добронравов. Когда я уже учился в школе на Плющихе, в 1937 году прошли первые выборы в Верховный Совет СССР. И от нашего Фрунзенского района кандидатом в депутаты был выдвинут Иван Михайлович Москвин. Мне, как завзятому театралу, поручили сделать стенгазету с его биографией. С тех пор прошло шестьдесят семь лет, а эта реликвия моего счастливого детства до сих пор у меня хранится. После выборов я сочинил длинное письмо Москвину, спрашивал его, как стать артистом. Он мне в ответ прислал фотографию с надписью: «Владику Давыдову на добрую память с просьбой хорошо учиться».

Этот ответ не очень меня вдохновил. Потому что больше учебы я увлекался занятиями в нашем драмкружке. Как-то мы ставили пьесу Островского «Без вины виноватые». Я посмотрел спектакль в театре Вахтангова, в котором Кручинину играла Анна Орочко, а Незнамова – Владимир Москвин, сын Ивана Михайловича. Я набрался смелости и попросил Ивана Михайловича: «Мне очень нравится, как Владимир Иванович играет роль Незнамова. Я тоже играю эту роль в драмкружке. Мне хотелось бы, чтобы он нам помог». Москвин ответил: «Очень хорошо. Вот тебе его телефон, позвони, и он придет». Владимир Иванович действительно пришел. Позанимался с нами, и это нам очень помогло: с тех пор наш драмкружок выступал во всех конкурсах.

– Но ведь ваши родители не были театральными людьми?

– Моя мама родилась в 1898 году в Вятке, в большой семье, закончила рабфак в Перми. В 20 лет вступила в партию, ее приняли в гуманитарный вуз, но потом родился я, и учебу пришлось оставить. Отец окончил Тимирязевскую академию. Мать и отец развелись, когда я был совсем маленьким, и меня воспитывал отчим, Семен Александрович Мельников. Я не знал, что он мне не родной отец; мне было 12 лет, когда мне об этом сказала соседка. Я очень переживал, замкнулся, и меня спасло то, что я тогда увлекся театром. Фамилию, имя и отчество родного отца я узнал в 16 лет, когда нужно было получать паспорт. Тогда мама отдала мне его фотографию, которую он мне когда-то надписал и подарил. Так, на фотографии, я его впервые и увидел. Фамилию я взял мамину, а отчество – отчима. Мама воспитывала во мне совесть – это то, без чего нельзя построить ни одно общество, тем более в России.

В школе самым главным для меня был наш учитель литературы и классный руководитель Николай Федорович Шереметьевский – образец настоящего русского интеллигента. Когда я написал сочинение об актерах в пьесах Островского, он прочитал его в классе для всех и поставил мне отметку «очень хорошо». Другой очень близкий мне человек – наш школьный швейцар Михал Михалыч Маленко, похожий на Николая Константиновича Черкасова в какой-то роли. Он утешал меня, когда директор хотел исключить из школы некоторых участников драмкружка.

В 1941 году мама поехала к двоюродной сестре в Ленинград. В конце учебного года я получил телеграмму: «Немедленно приезжай – мама тяжело больна». Это было 14 июня 1941 года. 15 июня я уже был в Ленинграде, а через неделю началась война. Помню, как я ехал в трамвае по Невскому проспекту, а в громкоговорителях транслировали речь Молотова. Я пришел к маме в больницу, и она мне сказала: «Владик, началась война, уезжай в Москву. У тебя документов тут нет, а мне ты уже не поможешь». А когда я уходил, она мне сказала: «Прости меня за все. И у меня просьба – вступи в нашу партию». Представляете, что значит услышать от умирающей матери такую просьбу на прощание? Мы тогда иначе относились и к партии, и к идее коммунизма. Мы во все это верили. Хотя в доме на Дорогомиловской, где мы жили, все время были аресты.

И я обещал это маме. А через три недели я получил телеграмму, что мама умерла.

Качалов и Дон Владлен

– Поступив в 1943 году в Школу-студию при Художественном театре, вы через некоторое время стали секретарем Василия Ивановича Качалова. Как это произошло?

– Одним из наших учителей и духовных наставников был замечательный театровед, историк театра, писатель Виталий Яковлевич Виленкин. Он очень внимательно ко мне относился. Он знал, что Качалов мой кумир и что я жил в то время очень трудно. Кроме того, он знал, что я человек дотошный, с 1938 года веду дневник, записываю интересные разговоры... Вот он и предложил мне стать секретарем Василия Ивановича. Я стал выполнять разные поручения Качалова, помогал ему вести переписку. Но, конечно, это был еще и своеобразный повод, чтобы материально помочь студенту. Василий Иванович подарил мне фотографию с надписью: «Милому талантливому Владлену Давыдову с любовью и благословением. Василий Качалов». Для меня это икона.

Качалов подписал некоторым студентам, в том числе и мне, дипломы об окончании Школы-студии. А когда я репетировал Дон Жуана в «Каменном госте» – а он играл эту роль в 1915 году, – он сделал такую надпись на своей фотографии в этой роли: «Был до гроба влюблен Дон Жуан в Дон Инесс. В Дон Лаур и Дон Анн. А тебе мой завет – Дон Владлену: ты влюбися еще в Мельпомену». Вот такие лирические шуточные стихи. У меня еще много фотографий, которые он мне надписал. На одной просто: «Владлену с сердечной любовью. Василий Качалов».

Это меня очень поддерживало морально. В голодное послевоенное время он просто спас мне жизнь – отправил в санаторий, нашел знаменитых врачей-профессоров.

Качалов был для меня идеалом актера, интеллигента, гражданина. Много лет после того, как его в сентябре 1948 года не стало, в его день рождения и в день смерти мы собирались в доме его сына, Вадима Васильевича Шверубовича.

И еще я очень любил Бориса Добронравова. Видел, как он впервые исполнял роль царя Федора, – тогда я сидел в зрительном зале. А 27 октября 1949 года я был занят в том «Федоре», который Добронравов не успел доиграть. Перед последней картиной он прямо на наших глазах подошел к железной двери, которая вела со сцены за кулисы, не смог открыть ее и упал. Ему было тогда 53 года.

Дружил я и с Борисом Николаевичем Ливановым, общался с Аллой Константиновной Тарасовой. Мне повезло с великими.

– На «Мосфильм» вы впервые попали еще студентом?

– На втором курсе, в 1944 году, нас послали в подмосковное Пестово в подсобное хозяйство Художественного театра – на трудовой фронт. Там я познакомился с замечательным киноактером Николаем Ивановичем Боголюбовым. Он дал мне записку для своего друга, режиссера Константина Юдина, снимавшего тогда фильм «Близнецы». С этой запиской я и пришел на «Мосфильм». В его лабиринтах я встретил какую-то девушку, спросил у нее, как мне найти режиссера Юдина. Она повела меня по коридору, мы вошли в комнату. Я говорю: «Вот у меня записка Юдину...» Мне говорят: «Это группа фильма «Без вины виноватые». Там сидел второй режиссер фильма Левкоев, который мне и сказал: «Мы сейчас пробуем артистов на роль Незнамова. Сколько вам надо дней, чтобы выучить текст?» А я знал текст, потому что в драмкружке играл эту роль. Меня сразу отвели в павильон, сделали пробы, потом начали репетировать.

В главной роли снималась Алла Тарасова. Она пригласила меня к себе домой, мы с ней репетировали. Она даже шутила: «Я боюсь с тобой сниматься, ты так похож на меня, что когда выйдет фильм, будут говорить что у Тарасовой нашелся незаконный сын...»

Но я был тогда студентом, и мне трудно было получить разрешение на съемки. Я пошел в дирекцию и сказал: «Мне предлагают сниматься в фильме «Без вины виноватые». Почти все роли там играют артисты нашего театра». Мне говорят: «Как же это вы без разрешения снимались в пробах? Вы же еще не актер. Потом сниметесь в кино, зазнаетесь. Мы против». А это была моя любимая роль, и любимая актриса Тарасова должна была играть мою мать. Я решил посоветоваться с Василием Ивановичем Качаловым. Он говорит: «Роль в пьесе Островского в кино? Это очень интересно. И не разрешают? Дорогой Владлен, запомните мой совет. Никогда не портите отношения с дирекцией. Раз не разрешают, надо отказаться».

в фильме «Встреча на Эльбе» с Любовью Орловой.

Я отказался и уже потом узнал, что мой друг и однокурсник Володя Дружников приглашен на эту роль. Он тоже ходил в дирекцию, и ему тоже не разрешили съемки. Но он решил сниматься, ушел из Школы-студии и стал киноактером.

Но эта кинопроба дала мне путевку на «Мосфильм». Тогда все пробы смотрел худсовет, мои пробы увидели и после этого стали приглашать пробоваться в другие фильмы.

Советский Дон Жуан в Париже

– Славу вам принес фильм Григория Александрова «Встреча на Эльбе», где вы снимались с великими артистами – Любовью Орловой, Борисом Андреевым...

– Для меня «Встреча на Эльбе» – как первая любовь. Григорий Александров – мой первый учитель и «крестный отец» в кино. Он в меня поверил, и это меня вдохновляло и окрыляло. Меня пробовали на три роли: немецкого учителя Курта Дитриха, американского майора Джеймса Хилла и полковника Кузьмина. Последняя проба была с Любовью Петровной Орловой. Григорий Васильевич пригласил меня к себе и сказал: «Дорогой Владик! Нам очень нравятся ваши пробы, но вам всего 24 года, а тут роль полковника. Есть предложение Любови Петровны разжаловать вас в майоры». Так Любовь Петровна «разжаловала» меня из полковников в майоры, и я стал сниматься в этом фильме.

Замечательный русский богатырь Борис Андреев играл моего адъютанта. Он мне говорил: «Владленушка, выйдет фильм, все узнают, какой ты великий артист. Играй смело».

Фильм вышел на экраны в 1949 году и имел колоссальный успех. В это время в стране царила радостная послепобедная эйфория. Но уже начиналась «холодная война», и фильм предвосхищал многие политические проблемы. Мой герой, советский офицер, говорил, например, такие слова: «Мы за единую, демократическую, миролюбивую Германию». Прощался с американским майором я такими словами: «Жили мы с вами как соседи, расстаемся как друзья, так сделайте все, чтобы мы с вами в будущем не встретились как враги. Помните, дружба народов России и Америки – это самый главный вопрос, который стоит сейчас перед человечеством». Можете себе представить: пятьдесят с лишним лет такому призыву, а он и сейчас актуален.

Там речь идет также об атомной бомбе, которая тогда у Америки уже была. И в фильме американский сенатор спрашивает советского офицера: «А вы что, тоже владеете бомбой?» А тот весьма двусмысленно отвечает: «Нет, мы просто владеем тайной». Летом 49-го года Молотов объявил на весь мир, что «тайна атомной бомбы раскрыта». И хотя это был политизированный фильм, но весьма искренний и правдивый. Я ни от одного слова, ни от одного кадра этого фильма никогда не отказывался и не отказываюсь.

С точки зрения художественности это уникальный фильм. Кадры послевоенного Кенигсберга лучше всяких рассказов свидетельствуют о том времени. Фильм снимал легендарный оператор Эдуард Казимирович Тиссе, начинавший свою карьеру еще с великим Эйзенштейном. Когда мы приехали в 1948 году в Кенигсберг, город стоял разрушенный. Многие дома были без крыш, без окон. Когда на эти дома падал лунный свет, то они со своими выбитыми окнами были похожи на черепа с пустыми глазницами. Было лето, июнь, цвела сирень, во дворах благоухали липы, зелень прорастала повсюду, даже на крышах оставшихся домов. То, как снял это Тиссе, – уникальный памятник войне.

– Другой ваш известный фильм «Кубанские казаки» Пырьева. Когда-то его возносили, потом поносили... А как вы его оцениваете?

	в спектакле «Враги» с Аллой Тарасовой.

– Я не очень хотел сниматься в этом фильме, потому что в то время у меня были более интересные предложения. Козинцев предлагал мне сниматься в роли Белинского, режиссер Иванов предлагал роль Травкина в фильме по роману Казакевича «Звезда». Но я им всем ответил, что уже начал сниматься у Пырьева. Это была, конечно, «конфетная» роль молодого коневода.

Да, этот фильм потом много ругали. Особенно Хрущев, который отдал Крым Украине, не очень любил Кубань и насаждал кукурузу. Считалось, что это лакировочный фильм. Но вот, например, оперетта «Сильва» или «Принцесса цирка» – лакировочные произведения? Это же особый жанр – музыкальная комедия. Это сказка, а сказки существуют для того, чтобы дарить людям радость. Радость была нужна, потому что после войны была жуткая разруха, только-только отменили карточную систему, все жили очень трудно. Фильм сначала назывался «Веселая ярмарка»: это же совершенно опереточное название. Сталин его переименовал в «Кубанские казаки». Прекрасная музыка Дунаевского, талантливая работа Пырьева с хорошими актерами. Это же не документальный фильм. После войны все хотели смотреть веселые фильмы о счастливой жизни.

– На неделю советского фильма в Париже в 1955 году вы ездили с этим фильмом: что за романтическая история у вас там приключилась?

– Нет, «Кубанские казаки» в Париж не ездили. Целиковская поехала с «Попрыгуньей», Быстрицкая – с «Неоконченной повестью», Калинина – с «Уроком жизни», а я и Алла Ларионова поехали вообще без фильмов. Как-то на банкете по поводу «Встречи на Эльбе» Фаина Георгиевна Раневская мне сказала: «Я вас поздравляю. Вы – молодой артист, и, к сожалению, у вас преступная красота». И вот не знаю, может быть, за «преступную красоту» я и попал в делегацию, которая должна была представлять советский кинематограф в Париже. А история была скорее трагикомическая, в духе того времени.

Весь цвет французского кино встречал советскую делегацию: Жерар Филип, Ив Монтан, Николь Курсель, Симона Синьоре, Даниэль Дарье, Мишель Морган.

Николь Курсель предложила мне показать свой Париж. Я отпросился у руководителя нашей делегации, не поехал на какое-то мероприятие, и мы на машине ее брата объездили весь Париж. Ее брат все время нас фотографировал. Когда я уезжал, Николь Курсель провожала нас на вокзале и подарила мне пачку этих фотографий. Вскоре после возвращения меня вызвали в Министерство культуры. Я взял все фотографии и пошел. Министр культуры Николай Александрович Михайлов меня встречает и спрашивает: «Ну, как съездили?» Я говорю: «Хорошо!» «А как вы себя там вели? Я вам должен объявить выговор». Я удивился: «За что?» «А за ваше неправильное поведение за границей». И он бросил на стол журнал «Пари Матч», где была моя фотография с Николь Курсель и надпись: «Советский Дон Жуан в Париже».

А наступил уже 1956 год. Я позвонил Григорию Александрову. Он меня успокоил: «Да, я все знаю, потому что это я был инициатором того, чтобы вас включили в эту делегацию. Пусть посмотрят, что у нас есть свои Жерары Филипы. И не волнуйтесь, Владик, сейчас идет ХХ съезд, Михайлову не до вас, он волнуется за себя». И действительно, все это прекратилось, но я еще целых пять лет был «невыездным».

Звезда «потерянного поколения»

– А как складывалась ваша жизнь в театре?

– Есть такое известное выражение, что театр это верная, хотя, может быть, и немолодая жена, а кино – красивая, молодая, но неверная любовница. Тот же Виленкин мне сказал: «Владик, важно, чтобы артист родился, а где он родился – в театре ли, в кино, – это уже не имеет никакого значения». Так вот, мое рождение как известного актера произошло в кино. И, конечно, моя карьера началась именно с кино. Она бы, конечно, состоялась и в театре, но, возможно, не была бы такой яркой. Василий Иванович Качалов – великий артист, но он почти не снимался в кино, и его никто не знал, кроме московских зрителей.

с Жераром Филипом во время Недели советских фильмов в Париже, 1955 год

– Успех в кино помог вам в театре или наоборот?

– В Художественном театре была традиция. Чтобы молодые актеры не зазнавались, они играли в народных сценах. Я, например, со своими молодыми коллегами был занят в ролях лакеев в спектакле Станиславского «Горячее сердце». А на лакеев там еще надевали попону, и получалась такая лошадь из трех человек. Голову играл Алексей Покровский, я – туловище, а хвост – Володя Трошин. У него была Сталинская премия. У меня – две (за кино и за театральный спектакль «Вторая любовь»). То есть на троих у нас было три Сталинские премии, и вот так мы играли лошадь.

Я был занят в великом спектакле Немировича-Данченко «Воскресение». В программке было написано: «Лакей графини Чарской – лауреат Сталинской премии В. Давыдов». Я выносил на подносе визитную карточку, у меня не было ни одного слова. Графиню Чарскую играла Книппер-Чехова. Она говорила: «Ну, это прескучный господин, я приму его после». И я уходил.

Затем я вновь выходил, опять молча, и приносил на серебрянном подносике письмо. Потом еще вывозил на столике чай. При каждом выходе мои поклонницы начинали хлопать или хихикать. Это, конечно, мешало актерам в этой сцене. В конце концов одна из актрис сказала: «Или я, или Давыдов» – и меня с этой роли сняли. Потом уже я играл в этом спектакле одну из главных ролей, «от Автора», первым исполнителем которой был Василий Иванович Качалов.

Художественный театр я застал в самом расцвете. Играли старики – Москвин, Качалов, Книппер-Чехова, Тарханов... В полной силе было «второе поколение» – Тарасова, Добронравов, Хмелев, Ливанов, Андровская, Еланская. Потом, в 60–70-е годы, я был занят во всех чеховских пьесах, играл в «Иванове», «Дяде Ване», «Трех сестрах», до сих пор играю в «Чайке».

– Почему судьба «третьего поколения» МХАТа так разительно отличается от «второго» и «первого»?

– Виталий Яковлевич Виленкин очень правильно сказал: «Владлен, горе вашего поколения, которое называют «потерянным», в том, что у вас не было режиссера-лидера». В послевоенные годы у нас не было ни драматургии, через которую мы могли бы сказать свое слово, ни лидера, каким был, например, для «второго поколения» энергичный, талантливый режиссер Илья Судаков.

А вообще я считаю, что Художественный театр с его действительно великими этическими и эстетическими принципами кончился со смертью Немировича-Данченко. После него театр плыл без руля и ветрил.

– Почему вы не ушли в другой театр?

	Мхатовская «Чайка»: в роли Сорина – Владлен Давыдов, в роли Нины – Анастасия Вертинская. Эти актеры встречались также на съемочной площадке фильма «Человек-амфибия»

– Я любил МХАТ. Я всегда жил только этим театром. Хотя, например, меня приглашал Царев в Малый театр и предлагал сразу, в одном сезоне, роли Незнамова и Чацкого. Я очень любил «Современник», смотрел все спектакли, нахваливал театр и Ефремова у нас во МХАТе. Алла Тарасова даже мне сказала не без иронии: «Если тебе так нравится «Современник», переходи туда». Я ей говорю: «Алла Константиновна, но я хочу, чтобы у нас в театре было так же интересно, как там».

– Как вы оцениваете приход Ефремова во МХАТ, а потом и раздел театра?

– В двух словах не ответишь, я написал книжку «Театр моей мечты», где подробно описываю все эти события.

Один из актеров после раздела театра спросил меня: «Ну, Владлен, где теперь Художественный театр – во МХАТе имени Горького или во МХАТе имени Чехова?» Я ответил, что Художественный театр теперь на Новодевичьем кладбище. И еще – у меня в музее.

– В чем вы видите будущее МХАТа?

– Я недавно слышал, что японцы обнаружили ДНК мамонта и хотят его клонировать. И я подумал, что, может быть, ученые выделят ДНК Станиславского и тоже смогут его клонировать. Вот тогда и появится великое будущее для нашего театра.

Давид Самойлов написал как-то, по другому, правда, поводу: «Нету их, и все разрешено». Хорошие слова, верно?

Фото из архива Владлена ДАВЫДОВА