На сцене Завадский блистал в роли Калафа (в «Принцессе Турандот») РИА «НОВОСТИ»

Конечно я знал о нем с тех пор, как стал посещать театр. Но познакомились мы значительно позже. Меня представил Юрию Александровичу Завадскому Юзеф Ильич Юзовский, мой учитель и друг. Здороваясь, Завадский чуть-чуть задержал свой пронзительный взгляд, но дальше в течение вечера не проявил ко мне ни малейшего интереса.

Каково же было мое удивление, когда спустя много лет я встретил Завадского в Доме актера и он узнал меня. Сказав несколько общих, ничего не значащих фраз, Юрий Александрович на прощание бросил: «Позвоните мне как-нибудь утром!»

Звонить я не спешил: мне показалось, что Завадский попросил об этом просто так, из вежливости. И вскоре понял, что ошибся. В середине декабря Юзовский решил отметить свой день рождения в кругу друзей и близких. Все заботы взяли на себя Алла и Михаил Астанговы, в их квартире на Ленинском проспекте и собрались гости. Среди них, естественно, оказался и Завадский. Держался он, как всегда, просто, говорил мало, замечательно слушал. А когда уходил, неожиданно спросил меня: «Что же вы не позвонили?»

Я не знал, как ответить, и потому промямлил что-то нечленораздельное. Юзовский выдал мне, как говорится, по первое число:

– Вы что – безумный?! Завадский просит позвонить, а вы не находите для этого времени? И хотите, чтобы я считал вас своим учеником?

Именно в это время Украинское театральное общество предложило мне организовать поездку группы театральных деятелей во Львов и другие города западных областей Украины. Уже дали согласие критик Ирина Сегеди, режиссеры Валентин Колесаев и Владимир Бортко. Нам как раз нужен был «генерал». Я обратился к Завадскому. К моему удивлению, он не попросил перезвонить снова через пару дней, а сразу же сказал «да». Но предупредил, что в течение ближайших трех недель у Галины Сергеевны Улановой (жена Завадского. – Ред.) спектакли в Большом театре, которые он никак пропустить не может. Поэтому придется летать туда-сюда...

Через несколько дней мы оказались во Львове. С этого дня почти три недели мы расставались с Ю.А. только на ночь. И еще три раза, когда он улетал в Москву на улановские спектакли. Он готовился к ним с такой тщательностью, будто был ее партнером, а не зрителем. Возвращаясь, Завадский с упоением каждый раз рассказывал, каким особенно удачным оказалось вчерашнее представление.

После пребывания во Львове мы с Завадским по-настоящему подружились. И все последующие годы дружба эта ничем не омрачалась. Завадский несколько раз приглашал меня к себе в театр в завлиты. Но я отвечал ему, что любая зависимость противопоказана дружбе, которую я ценю больше всего. И он всякий раз со мной соглашался.

Мейерхольдовская мизансцена

1958 год. В Колонном зале Дома союзов собралась Всесоюзная театральная конференция. С основным докладом выступал министр культуры СССР Н.А. Михайлов. В качестве содокладчиков – драматург Борис Лавренев и режиссер Юрий Завадский. Конференция проходила необычайно бурно: она пришлась по времени на период послесталинской «оттепели». Лавренев пытался реабилитировать своих коллег, Завадский – своих.

Уланова была Джульеттой РИА «НОВОСТИ»

Впервые без оскорбительных эпитетов произносились имена выдающихся деятелей советской культуры, уничтоженных в годы сталинского террора. И хотя большинство в зале бурно поддерживало ораторов, не будем забывать, что сам Михайлов – любимец Сталина, многолетний комсомольский вожак страны, и многие другие, восседавшие рядом с ним в президиуме, вряд ли радовались таким речам, хотя и не могли вступить в полемику.

Много позже я узнал, что после отъезда из России Михаила Чехова Завадский как один из его друзей был подвергнут аресту и доставлен на Лубянку. Кто знает, чем бы все это кончилось, если бы не находчивость Владимира Ивановича Немировича-Данченко, догадавшегося обратиться к наркому всесильного ведомства с просьбой оказать содействие в розыске внезапно исчезнувшего актера Завадского, который должен завтра вечером появиться в роли графа Альмавива на сцене МХАТа в комедии Бомарше «Женитьба Фигаро».

...Сижу как-то вечером дома у Юрия Александровича. Мама его уже умерла, он остался на попечении знаменитой Васены – женщины удивительной, одновременно суровой и доброй. Если уж она кого невзлюбит, беда тому! И к телефону ни за что не позовет Ю.А., и дверь так откроет, что второй раз не захочется позвонить. А если и впустит в дом, то и чаю не подаст: то воды нет, то газа.

Ю.А. все это знал, за глаза подтрунивал над ней, но любил и немного побаивался. Во всяком случае, Васена могла сказать ему то, на что не осмелился бы никто другой.

В этот день он чувствовал себя неважно и лежал на диване в спортивном костюме. Мы мирно беседовали. Вдруг входит Васена и просит Юрия Александровича взять трубку. Звонил директор Театра имени Моссовета Павлов (имени и отчества его я, к сожалению, не помню, да и работал он с Завадским совсем недолго).

Разговор был коротким. Ю.А. выслушал собеседника, покраснел и резко сказал:

– Скажите тем, кто просил вас позвонить мне, что я вступил в партию, когда они еще ходили в детский сад. И потому и впредь намерен поступать так, как мне велит моя партийная совесть. Мейерхольд – гений ХХ века, настоящий революционер. И мне совершенно не обязательно знать, довольна ли моим выступлением какая-то дама из горкома. Так и передайте, пожалуйста!

И бросил трубку.

Что произошло? Накануне в Брюсовом переулке – тогда он носил имя известной певицы Антонины Васильевны Неждановой, – на доме, где жил когда-то Мейерхольд, была открыта мемориальная доска. А в выступлении Ю.А. по этому поводу были такие слова: Всеволоду Эмильевичу не везло при жизни и продолжает не везти сегодня (он имел в виду ненастную погоду). Но погода – величина переменчивая, а Мейерхольд – постоянная. И будущее, безусловно, за ним, за Мейерхольдом!

По нынешним временам ничего особенного Завадский не сказал. Но ведь то были совсем другие времена. К тому же Ю.А. усугубил свою «вину». На другой день в переполненном Большом зале Дома актера он с трибуны призвал к прекращению критики Мейерхольда, намекая на основной доклад Михаила Ивановича Царева, в котором снова и снова пережевывались «ошибки» Мастера.

	Галина Уланова и Юрий Завадский (в центре) в Казахстане в годы войны ИЗ ФОНДА МУЗЕЯ-КВАРТИРЫ Г.С. УЛАНОВОЙ

– Мне кажется, – сказал Завадский, – настало время не критиковать Всеволода Эмильевича, но каяться перед ним.

Слова эти были встречены аплодисментами. Сидевший в президиуме собрания Царев, человек мудрый, опытный, отличавшийся поразительным самообладанием, на этот раз не выдержал, встал и демонстративно направился к выходу.

Но тут случилось непредвиденное: по мере того как Михаил Иванович продвигался по залу, в знак протеста ему навстречу стеной поднимались люди, ряд за рядом. Завадский говорить не мог: бурные овации грозили разрушить старое здание. А когда, наконец, все снова сели, Ю.А. не без лукавства продолжил:

– Мизансцену, которую мы только что с вами видели, мог придумать и поставить лишь один Мейерхольд. И это лучшее доказательство тому, что он жив, что он – с нами.

Конечно, такие «выходки» в те годы не поощрялись. Однако сделать возмутителю спокойствия банальную выволочку, видимо, не рискнули. Вот и пришлось прибегнуть к помощи директора театра: пусть он «по-дружески» подскажет Завадскому, что так больше делать нельзя.

– В мои годы важнее думать о Боге, – сказал Ю.А., показывая почему-то карандашом в потолок. – Какое мне дело до того, кому понравилось мое выступление, а кому – нет?

Она

Наша последняя встреча состоялась летом 1976 года. Ю.А. был тяжело, неизлечимо болен, но не любил говорить об этом. Напротив, держался мужественно, делился планами, интересовался новыми пьесами, спектаклями.

К этому времени уже не стало и Васены. Правда, днем к нему приходила помощница по хозяйству, но вечерами он чувствовал себя особенно неуютно и потому радовался каждому звонку, особенно когда театр уезжал на гастроли, а он оставался в Москве.

Дела у нас никакого не было. Мы говорили о том, о другом. Затем перешли в кухню, где Ю.А. стал проводить ревизию холодильника и готовить ужин. Вдруг звонит телефон.

– Да, да, конечно! Нет, нет! Сейчас же буду!

В конце жизни Завадский чувствовал одиночество. Его брак с Улановой фактически распался в 1940-х годах. Формально оставаясь мужем и женой, они жили по разным адресам РИА «НОВОСТИ»

На моих глазах буквально за минуту Завадский преобразился:

– Борис, вы не рассердитесь: мы договорим в другой раз. А сейчас я должен срочно ехать к Галине Сергеевне.

С этой минуты он не ходил, но порхал по комнатам: подбирал сорочку, костюм, носки, туфли. Затем аккуратно сложил в целлофановый пакет все, что прежде достал из холодильника для ужина. На ходу небрежно взглянул на себя в зеркало и вышел на улицу, где на удивление быстро остановил такси и счастливый, как юноша, умчался к Ней. Таким красивым, элегантным, по-юношески взволнованным предстоящим свиданием я его и запомнил навсегда.

Брак Завадского и Улановой фактически распался в самом конце 1940-х годов, после чего у каждого были свои «сюжеты». Они жили по разным адресам, но формально оставались мужем и женой до самого конца. Почему они так и не расторгли брак, остается только гадать.

Галина Сергеевна после смерти Юрия Александровича продолжала интересоваться всем, что было с ним связано. В год его столетия она пришла на сбор труппы Театра имени Моссовета, чтобы таким образом засвидетельствовать свое почтение. А когда прочла в «Известиях» статью Ростислава Плятта, где он с нежностью вспоминал о своем учителе, немедленно позвонила Ростиславу Яновичу и выразила ему свою признательность.

Уланова не была сентиментальна ни в жизни, ни в искусстве. Она не слишком охотно давала интервью, не любила тусовки и не вела себя как актриса, покорившая мир. Будучи человеком достаточно закрытым, скромным, чуждым всяческой суеты, Галина Сергеевна оставалась верной тем немногим, кого считала своими друзьями. В этом отношении особенно показательна история с Фаиной Георгиевной Раневской.

Когда несколько лет назад в Театре имени Моссовета решили устроить гала-концерт в честь 100-летнего юбилея Раневской, я заблаговременно обратился к Улановой и пригласил ее на вечер. Она, разумеется, приехала и сперва даже намеревалась выступить с воспоминаниями, но затем передумала и скромно сидела в зале. Она не предполагала, что Владимир Васильев, танцевавший в тот вечер партию Мачехи в прокофьевской «Золушке», в финале спустится в партер и передаст ей букет, а один из ведущих программы, Александр Голобородько, в этот момент пояснит, что в зале находится друг Фаины Георгиевны, великая балерина ХХ века, знаменитая исполнительница роли Золушки Галина Сергеевна Уланова. Зал встал в едином порыве и долго неистовствовал. Но Уланова никак не отреагировала на бурные приветствия. Она прошла перед первым рядом к тому месту, где был установлен портрет Раневской, положила к нему букет, слегка склонив голову, и, не повернувшись лицом к публике, молча вернулась к своему креслу...