Фото СЕРГЕЙ ТЕТЕРИН

– Активное внедрение рыночных отношений в российское высшее образование в свое время произвело в ней шоковый переворот. Не кажется ли вам, что этот процесс повлек за собой немало негативных последствий, в том числе привел к размыванию стандартов качества образования и этических норм, которые худо-бедно существовали в советское время?

– Многие ростки того негативного, что мы видим сегодня, были заложены еще в советское время. Рыночные отношения лишь вывели этот негатив наружу и подняли «цену вопроса». Кроме того, еще в советское время были заложены двойные стандарты при приеме в вуз. Я имею в виду ограничения при поступлении, которые не всегда были связаны с деньгами, а определялись политическими, национальными и другими «критериями». Но это были двойные стандарты, двойная мораль. К концу 80-х появился еще один сильный негативный фактор, который продолжает действовать до сих пор. Это отношение к поступлению в вуз как к возможности для молодых людей избежать призыва в армию. Для многих это стало особенно актуальным вначале в связи с Афганистаном, а затем – Чечней. Этот внерыночный фактор оказал огромное влияние на задачу поступления «рыночными», точнее, «чернорыночными» способами.

В то же время в самом начале 90-х, когда ценность высшего образования в глазах большинства населения резко упала, был явственно продемонстрирован отрыв жизненного успеха от образования. Когда эти годы прошли и ситуация постепенно успокоилась, многим стало ясно, что образование – весомый капитал, который дает человеку значительные шансы чего-то добиться в жизни. Так престиж высшего образования начал вновь подниматься.

Но многие идут в вуз потому, что «так принято». В этих условиях одним из негативных последствий внедрения рыночных отношений в систему образования стала появившаяся возможность просто проплатить поступление, которая действует сегодня во многих вузах. Не могу назвать конкретные вузы и фамилии, потому что никого не поймал за руку. Но ведь мы часто узнаем даже по телевидению, что поступление в вуз превратилось в прямой сбор денежных средств преподавателями со студентов. Если судить по прессе, по разговорам с родителями, то этим сегодня отличается и средняя школа. Чему есть объективные причины. Низкий уровень зарплаты, низкое финансирование – предпосылки школьной коррупции. Когда-то давно все это начиналось, условно говоря, с бутылки коньяка учителю пения или физкультуры. Сейчас я не знаю «тарифы» на этом рынке. Однако их прекрасно знают сами дети и их родители.

Теперь по поводу размывания стандартов качества. Здесь в начале 90-х, конечно же, произошел сильный провал. Когда распался СССР, прежнее экономическое образование оказалось полностью дискредитировано. Выяснилось: то, что мы называем экономикой, – вовсе не то, что называет экономикой весь мир. Наши экономисты не могли на одном языке говорить со своими западными коллегами. За последние 15 лет экономическое образование было фактически создано заново. А спрос на него неуклонно рос. Сейчас наши вузы выпускают миллион – миллион двести тысяч выпускников ежегодно. В советское время было примерно столько же. Притом, что в СССР было гораздо больше населения, чем в России. 600 вузов выпускают экономистов и менеджеров общим числом до 300 тысяч человек в год. Рынку реально нужно не более 200 тысяч. Многие инженерные вузы открыли экономические факультеты, укомплектованные математиками, инженерами и бывшими политэкономистами с кафедр истории КПСС. Как вы понимаете, трудно говорить о высоком качестве подобного экономического образования.

– Говоря о 600 вузах, вы уже отчасти затронули проблему переизбытка учебных заведений. Открыв справочник вузов для поступающих, сегодняшний абитуриент обнаружит в нем не один десяток частных вузов с похожими броскими названиями. Как правило, в них фигурируют одни и те же слова: «право», «бизнес», «экономика», «финансы». При этом что ни академия или университет – то непременно «международные». Невольно вспоминается Остап Бендер с его Нью-Васюками. Не «лохотрон» ли многие из этих вузов?

– Возможно, «лохотрон». Но, так сказать, по обоюдному согласию сторон. Резко взлетел спрос на экономистов – и вот, помимо качественных, появилось множество вузов, за небольшие деньги обещающих научить новым перспективным специальностям: мы делаем вид, что вас учим, а вы делаете вид, что нам платите. Если сейчас посмотреть на те вузы с громкими названиями, о которых вы говорите, то окажется, что они берут за обучение мало или очень мало – часто какие-то 400 долларов в год. Мы у себя как-то прикидывали: чтобы прилично обучить человека, требуется как минимум две тысячи долларов в год. А 400 долларов в год это как бы цена диплома в рассрочку. Плюс, естественно, плата за возможность «откосить» от армии.

Когда подобные вузы сулят своим выпускникам престижную высокооплачиваемую работу, по сути, это недобросовестная реклама, защищенная лицензией Министерства образования. В какой-то момент в Министерстве образования спохватились, но было поздно. Сегодня говорят, что нужно ужесточать правила и многие вузы закрывать. Наверное, это та область, где государство может сыграть свою позитивную регулирующую роль.

– Но эти липовые вузы, наверное, способствовали коррумпированию Министерства образования? Ведь лицензии, надо думать, выдавались не бескорыстно?

– Не думаю, что процесс лицензирования был как-то особенно коррумпирован. Но когда на эти вузы появился спрос, они, конечно, стали коррумпироваться. Ведь им нужен не хороший студент, а студент, который платит.

– Насколько оправданно появление «карманов» — многочисленных частных вузов при известных брэндах? Не попытка ли это продать суррогат под видом настоящего товара?

– Центральные вузы в самом деле имеют огромное количество филиалов, и это, конечно же, ненормально. По сути, это те же сборщики денег. Потому что реальное качество таким образом поддерживать не удается, преподаватели туда на лекции почти не выезжают. Естественно, платное образование в таком «кармане» будет заведомо хуже, чем в основном вузе.

– В какой степени «монетизация» образования повлияла на уровень коррупции? Ведь когда в одном и том же вузе есть платное и бесплатное образование, велик соблазн попасть на бесплатное. И для этого порой используются все средства. Не секрет, что во многих вузах есть своя неофициальная такса за то, чтобы попасть в разряд бюджетников. И потом в течение всех пяти лет обучения нужно платить в карман преподавателям – за экзамены, зачеты…

Очередь в храм науки. Чтобы избежать обмана на вступительных экзаменах, на входе у абитуриентов тщательно проверяют документы, пытаясь преградить путь подставным лицам| ИТАР-ТАСС

– В самом деле, из разных источников регулярно поступает информация, что на многих факультетах известных вузов все заранее расписано. И во время учебы нередко действует правило «зачетка или билет» (то есть либо ты тянешь билет и по-настоящему сдаешь, либо вкладываешь деньги в зачетку и сразу получаешь оценку). Знаете, я долго над этим размышлял и придумал такой способ отличить коррумпированный вуз от некоррумпированного. Посмотреть, где есть жалобы на попытки обмануть на вступительных экзаменах. Когда таких жалоб нет и вроде все в порядке, значит, на самом деле при поступлении играют роль не результаты вступительных экзаменов, а совершенно другие факторы. Если можно проплатить оценку заранее, зачем обманывать экзаменаторов?

– Вы заговорили об обманах на вступительных экзаменах. С какими аферами вам приходилось сталкиваться?

– Например, когда сдавать экзамены приходят другие люди. Однажды вообще был анекдотичный случай. Является на экзамен человек, весь перебинтованный, лица почти не видно. Говорит, попал в аварию. Когда мы сняли на свой страх и риск бинты, выяснилось, что это совершенно не тот человек, который должен был сдавать экзамен. С «подсадными утками» мы боремся на протяжении нескольких лет. Борьба идет с переменным успехом. На всякий удар следует контрудар – «противник» придумает что-то новое, мы вынуждены искать противоядие… В общем, это как снаряд и броня – обе стороны беспрерывно совершенствуются. Но теперь уже приходится бороться не с отдельными мастерами манипуляции, а с фирмами, у которых дело поставлено на широкую ногу. Как работает подобная фирма? Для начала формирует группы студентов, которые хорошо учатся и нуждаются в деньгах. Затем отбирают клиентов. Это законспирированный многоступенчатый процесс. В разгар сезона женщины на улице предлагают «телефончик», по которому вам помогут. На этом телефоне сидит какая-нибудь бабушка и фиксирует заказы. Потом вам назначают встречу. После того как вы договоритесь об условиях, фирме предстоит тщательно изучить типаж лица абитуриента, чтобы подобрать двойника из числа «подсадных уток».

Как можно с этим бороться? Два года назад в пропуск на экзамен, в который вклеивается фотография, мы ввели невидимую степень защиты. До этого нам не раз приходилось изымать поддельные пропуска. Причем, как выяснялось, они были подделаны в одном и том же месте. После введения степеней защиты на пропуске и тотальных проверок, которые мы проводим до сих пор, эта лазейка была перекрыта. Кроме того, мы стали фотографировать застуканных на месте «подсадных уток». Но это их не остановило.

– Как реагируют молодые люди, когда их вот так ловят с поличным?

– По-разному. Иногда ведут себя нагло, иногда – теряют голову от страха, убегают, оставив паспорт. Был случай, когда одна девушка убежала, и мы позвонили ей домой, сообщив, что у нас находится ее паспорт. Оказывается, реальная абитуриентка была из Татарстана. Ее мама ответила, что, дескать, они уже уехали из Москвы и не могут прийти за паспортом. Через неделю они прислали юриста с доверенностью, чтобы его забрать. У нас же есть гипотеза, что девушка-абитуриентка вообще из Татарстана не выезжала. А приехала ее мама, обратилась за услугами в фирму, где девочке подобрали похожую на нее студентку-отличницу, которая, как мы убедились, не только отлично решает задачи, но и отлично бегает. Что мы можем такому человеку инкриминировать? С большой натяжкой, наверное, можно инкриминировать мошенничество – за то, что он воспользовался чужим паспортом. Но в принципе это преступление не подпадает ни под одну статью. Если говорить о стоимости такой «услуги», то, по нашим данным, сумма доходит до шести тысяч долларов.

– Какие еще бывают аферы и как вы с ними боретесь?

– В прошлом году мы закупили глушилки, «подавляющие» мобильную связь во время экзамена. У нас хоть он короткий, и нам в этом смысле проще. А как быть на четырехчасовом ЕГЭ? Выводить в туалет надо, а там лежат «закладки». Слава богу, в Москве отменили централизованные пункты сдачи ЕГЭ. В вузе контроль строже. Но и здесь нередко бывают случаи, когда преподаватели подбрасывают ответы ребятам, в которых заинтересованы. Так что из системы проверки нужно по возможности устранить преподавателя. Тестовый формат с машинной проверкой необходим еще и потому, что невозможно отследить все злоупотребления, включая то, что мы называем «горизонтальной коррупцией». Допустим, я преподаватель математики, а рядом преподаватель английского, оба мы занимаемся репетиторством и потом перед экзаменом договариваемся: у меня будет твой ученик, а у тебя – мой. Обрати внимание. Вот я только что вернулся из региона, где результаты ЕГЭ, судя по всему, фальсифицированы. Определить фальсификацию не так сложно. Есть характерные признаки, например, концентрация высоких результатов или повторение работ один в один с точностью до ошибок. Причем те, у кого одинаковые работы, не сидели рядом друг с другом. То есть это было не просто списывание.

Поскольку у нас есть совместная программа с Лондонской школой экономики, экзамены у нас принимают англичане. Нас на экзамене нет. Приезжают технические люди из «Бритиш каунсил», раздают варианты заданий, собирают ответы и отсылают их в Лондон. Здесь не пробьешься. Хотя один раз было. Влиятельный родитель каким-то образом влез в присылаемые задания. Похоже, задействовали ФАПСИ, через каналы связи узнали варианты заданий. Англичане не могли понять, как это произошло, но наши вылетели в Лондон и попросили, чтобы заменили варианты.

– А как обстоит дело с традиционным, еще c советских времен нарушением – «состязанием родителей» или «конкурсом звонков»?

– Могу ответственно сказать, что в последние пять-семь лет мы не взяли ни одного «позвоночника». В нашем вузе учатся несколько ребят с громкими фамилиями. И я знаю, как каждый из них поступил. Один сын Дмитрия Козака у нас заканчивает пятый курс, другой поступает в этом году, будет в июле сдавать. У нашего ректора тоже в этом году поступает сын. В связи с этим ему даже пришлось уйти с поста председателя приемной комиссии – из-за конфликта интересов. Несколько лет назад у нас учился сын Чубайса от первого брака. В прошлом году поступил сын Платона Лебедева – на платное отделение. Они очень волновались, звонили и спрашивали – не будет ли у него проблем по политическим причинам. Конечно, таких проблем не было. Политика есть политика, но при чем здесь ребенок…

– Вот ректор МГУ Садовничий говорит, что не знает ни об одном случае коррупции в МГУ. Вы могли бы сделать такое же заявление по ситуации в Высшей школе экономики?

– Вы меня ставите в трудное положение. Но я действительно не знаю таких случаев.

Беседовал Сергей СТРОКАНЬ, корреспондент ИД «Коммерсантъ»