Дорогие старооскольцы, я рад встрече с вами! Вот есть дежурные слова, как, например, «рад»… А ведь действительно, всякий раз, когда приезжаешь в новый город, где ты еще не был, конечно, рад новой аудитории, новой встрече. Но это всякий  раз и ответственная встреча, и радость эта несколько тревожная.
    Есть все-таки названия, которые дороги, мне кажется,  сердцу всякого россиянина. Старый Оскол для меня всегда стоял где-то рядом с Нижним Новгородом.  Даже когда уже не было Нижнего Новгорода, когда он назывался по-другому. Где-то эти имена все-таки стояли рядом. Мне всегда казалось, что Старый Оскол - это несколько особый город. Я считал, что это город несколько поменьше, а он оказался побольше. И это тоже естественно…
    Наконец-то вот свершилась мечта, и я оказался здесь, у вас. Этому способствовало и то, что у вас несколько отличная  от других регионов обстановка, и то, что рядом с вами Прохоровское поле, на котором должен побывать, я считаю, всякий россиянин. Точно так же, как на поле Куликовом,  на Бородинском поле, так и на Прохоровском поле должен побывать каждый. Это моя вина, что я свою поездку  затянул надолго, только теперь,  на склоне лет выбрался сюда. Надеюсь, выбрался не случайно. Потому что желание написать о том, что было на этой земле, у меня существует давно.
    Каждый из нас дает себе определенное задание. Точно так же и писатель:  вот закончу эту  работу, примусь за другую… Так и для меня. Как только я почувствовал себя русским человеком -  а почувствовал, очевидно, не сразу, как и многие, вообще,  из вас - мне захотелось попасть на поле Куликово. В те  времена, в 60-70 годы,  это было труднее почувствовать… Но тут, слава Богу, грянул юбилей  -  600-летие битвы на поле Куликовом, на котором я побывал уже крещенным человеком,  потому что  считаю, на этом поле русскому человеку нужно быть крещенным, чтобы до конца осознать, что произошло на том месте.
    И вот с тех пор у меня остается неосознанное желание все-таки написать о битве на Прохоровском поле, которая спасла Россию точно так же, как спасла Россию битва  на поле Куликовом. В Прохоровке, повторяю,  я еще не был, и это будет, скорее всего, не единственная поездка. Ну что вот, приедем мы туда завтра, побудем полтора - два часа, может быть, даже побольше, но только этого времени хватит, чтобы лишь окинуть глазами это огромное поле, посмотреть  знаки памяти, которые современники нашли возможным поставить на этом поле. Но этого же  все-таки недостаточно.
    Самое главное, может быть, когда я впервые почувствовал Куликово поле - это когда  вышел ночью на поле,  представил, как и что здесь было, уже зная, где стояли русские дружины, где было татарское войско, где был засадный полк.  Когда представил многое из того, что происходило века назад,  тогда и легче мне было все это описать.
    Сейчас писать вообще стало труднее. И возраст, очевидно, сказывается, да и наша сумятица, в которой мы существуем, наше неблагополучное положение – тоже влияет. Писать стало труднее, но писать стало тем более необходимым. Поэтому я и говорю, что  рад этой встрече, потому что для меня поездка сюда не только встреча с вами, а встреча с тем, где  мне необходимо было побывать…
    После каждой такой  встречи остается у меня представление, что Россию спасут женщины. Я давно так считаю, еще когда в 70-80-е годы на встречи с нами, писателями, приходили десятки тысяч человек. Тогда ведь  писатели собирали огромные аудитории. Всякий раз я всматривался  в зал и видел, что большую его часть составляют женщины. Вот и сегодня   вижу в основном женскую аудиторию, молодежь. Это не значит, что  женщины заняты меньше. Женщины-то, как правило, заняты больше. И все-таки они находят время, чтобы и с домашними делами справляться, и со многими другими, и заглядывать в книжку,  и, наверное,  больше  интересуются тем, что происходит в стране. Я бывал и в рабочих коллективах, где мужиков было больше. Но даже в мужской аудитории, когда бывает  всего несколько десятков женщин, женщины задают вопросы лучше, интереснее. То есть у мужиков более прагматичные вопросы, что ли…А женщина, поскольку, видимо, все-таки больше читает, она знает, о чем можно спросить и спросить такое, что отвечало бы какому-то тонкому  настроению ее души. А писателю это тоже лестно. Это лестно, когда задают необычные вопросы… Есть вопросы, которые «катались» прежде от Бреста до Владивостока. И уже знаешь заранее набор возможных  вопросов, которые будут задаваться.
    А есть вопросы, которые за душу берут и которые потом долго вспоминаешь. У меня уже набралась не одна папка вопросов, которые мне были очень интересны. И время от времени я отвечаю на них, и когда приходится писать статьи – я в последнее время много писал статей, последние года два все-таки поменьше, а до того я, пожалуй,  лет 10-15 занимался в основном публицистикой – и мне эти вопросы помогали.
    Вы знаете прекрасно положение в  нашей  России, не вам об этом говорить, хотя, может быть, здесь у вас положение получше. Здесь у вас существует более-менее порядок. А в общем-то Россия живет в таком страшном беспорядке, в такой страшной нужде… И у вас нужда, понимаю, есть, потому что устроить, скажем, из Белгородской области какой-то заповедник, где люди бы благополучествовали, а вся Россия жила бы в нищете – это не удастся, ни при какой власти это не удастся. И у вас есть свои проблемы, но все-таки, мне кажется, вся Россия знает,  что  Белгородская область – это несколько особая область, которая не разогнала свое хозяйство, не распродала его, как во многих других местах….  У нас в Иркутской области, где были десятки строек коммунизма, а это огромные предприятия, не осталось ни одного объекта в нашей собственности. Одни предприятия – собственность граждан Израиля, вторые – не известно, чья собственность… По крайней мере, налоги они платят не в местную казну, а в московскую или какую-то еще другую казну.
    При огромном богатстве, минеральном, энергетическом, рукотворном, которым обладаем, мы остаемся в общем-то нищими. И даже то, что у вас учителя получают вовремя зарплату – это значит многое. У нас постоянно учителя бастуют. То в одном, то в другом месте. И это при том, что губернатор порядочный человек, умный, понимающий нужды всех, но ничего не может сделать.
    Внутри каждого из  нас, очевидно, существует своя географическая карта. Во мне точно есть карта России. Я представляю на этой карте как бы светящиеся точки… В одних местах я побывал, там какой-то сигнал загорается, когда  обращаюсь к этому месту, в других местах – нет. И для меня всегда было какой-то неловкостью то,  что на Белгородчине я  еще не был. А ваш владыко  Иоанн – мой земляк, он тоже из Иркутска, хотя бы поэтому надо было  здесь побывать. Да и немало мест,  где я еще не был, а может быть теперь уже и не побываю. Как, например,  во многих местах Белоруссии,  Украины – теперь это гораздо труднее, разумеется. Да и страна наша большая, возраст уже не тот, так что уже приходится, действительно, выбирать те места, где просто необходимо побывать, чтобы это пригодилось для работы.
    Беда ведь многих писателей в том, что они много ездят. А писатель должен сидеть за своим рабочим столом. Я знаю писателей, которые никуда не ездили и создавали замечательные книги. Мало ездил Леонид Максимович Леонов, в конце мая ему исполняется 100 лет, совпадает с юбилеем Александра Сергеевича… Великий наш мастер слова, великий писатель нашего столетия, вместе с Шолоховым.  Вот он ездил мало, а оставался таким писателем.
     А есть люди другого, может быть менее щедрого склада, которые всю жизнь добирают то, что дадено им господом Богом. И это необходимо добирать. Вот для меня впечатления необходимы. Хотя  я из поездок вообще мало пишу. Бывали заграничные поездки, и сейчас они еще изредка бывают, но редко пишу путевые очерки. Вот и сейчас вернусь из Белгорода – это не значит, что непременно сяду за статью.  Но это останется. Это останется в общем представлении о нашей России и просто в представлении об этом крае, где вы живете. А самое главное, говорю, мне придется так или иначе еще сюда возвращаться.
    Были мы великой читающей страной. По нашей привычке иронизировать мы иногда посмеивались в 70-е годы над разговорами, что мы самая читающая страна, кому-то даже не нравились такие утверждения… Но ведь действительно читали, были миллионные тиражи журналов, сотнями тысяч экземпляров выходили книги. Для начинающего писателя давался самый маленький тираж – 30 тысяч. Где сейчас возьмешь такой тираж, кроме вот приключенческой, кроме грязной, постельной литературы? У этой литературы могут быть такие тиражи. Серьезная литература имеет сейчас  тираж две-три-пять тысяч экземпляров. Десять тысяч – это уже считается огромным тиражом. То есть, самая читающая страна в мире превратилась в самую нечитающую страну. И все это произошло буквально в считанные годы. Все это произошло с 88-89 годов до 92-го года, за какие-то три-четыре года! Это как же надо унизить, обесславить нашего человека, чтобы он сразу прекратил читать и отказал литературе в доверии!
    В таких случаях народ и читатель всегда прав. Значит, произошло что-то такое, что заставило  его отвернуться от литературы. Во-первых, он оказался в тяжелейших условиях, когда нужно  было бороться за жизнь, когда он оказался без денег. Но если бы даже сейчас у него появились деньги, думаю, читатель не сразу бы вернулся к книге, потому что из доверия вышла вся наша интеллигенция. Вся наша интеллигенция, которая,  понимаете, как-то по-сатанински вела себя - другого слова  не подберешь, именно по-сатанински - во все перестроечные годы, особенно в 88-90-е годы. Я  тогда был в эпицентре всех этих событий и  принял какое-то участие в горячке. Я себя оправдываю, может быть, тем,  что боролся за отечественное дело, за то, чтобы это дело не было перевернуто и куда-то отправлено в пыль.
    Весь наш спор с интеллигенцией другого  рода состоял в том, какой быть России. Оставаться ли ей на своем отечественном месте или превратить ее во что-то, похожее на Запад. Другими словами,  принести сюда чужие порядки, и чтобы Россия стала такой, какой является Запад. Попытались это сделать, и сами видите, что из этого получилось - Россией мы перестали быть и Западом не стали. То есть вот это обезьянничанье  нам обошлось очень и очень дорого. А ведь самые уважаемые люди среди интеллигенции выступали тогда за перемены… Перемены нужны были, я сразу оговорюсь, перемены нужны были, потому что тот кризис, который тогда ощущался - это был системный кризис, этот был кризис всей коммунистической системы. И тот  же Белов, Бондарев, Астафьев, я в том числе - все мы в общем-то  стояли за необходимые перемены. Вот  говорили застой, застой… Дело ведь не в каком-то экономическом застое. Если судить по вашим краям, то этого экономического застоя как раз и не было, потому что Старый Оскол  поднялся в 80-е годы. Да и у нас в Сибири  тоже не было этого  застоя.
А проблема заключалась  все-таки в духовном застое. И необходимо было открыть  шлюзы - не хочется  упоминать это слово «свобода», потому что оно сейчас приняло какой-то негативный, нарицательный смысл - не шлюзы свободы, а шлюзы того воздуха, которым должен был дышать человек в России. Это относится и к православию, и к нашей духовной культуре, которая была буквально отрезана по 17-му году.  Ведь даже классическую культуру,  литературу, русскую  литературу зарубежья, причем богатую литературу - мы всего  этого не знали полностью до самого последнего времени. Были у нас, слава Богу, Бунин, Куприн… Но как же можно было жить без Шмелева, без нашей богатой духовной литературы, без духовной философии, без того,  что пришло сейчас к нам?  Как можно было жить без Ивана Ильина, без его произведений? Как можно было жить без многих и многих других книг? Я был бы другим человеком, если бы  прочитал все это не в 45-50 лет, хотя у меня появилась возможность все-таки несколько раньше знакомиться с этой литературой, но тоже отрывочным образом. Вот съездишь куда-то за границу, втихомолку привезешь в чемодане одну книжечку - и  ее потом читаешь. А если бы в 20 лет я знал  эту литературу, конечно,  был бы намного богаче. Я не хочу отказываться от своих книг, но они были бы наполненнее, насыщеннее  необходимым духовным материалом.
У вас в Старом Осколе есть, слава Богу, православный телеканал, и меня сегодня спрашивали о том, верующие или не верующие мои героини. Старухи не могли ни при каком атеизме  быть неверующими, они просто люди православного толка. Они родились в этой обстановке, в самые неверующие времена все равно оставались верующими. Даже там, где не было иконки, не было молитвы, но весь склад мыслей этого человека, весь календарь жизни - он был подчинен все-таки этому. Поэтому, конечно же, мои героини были верующими, но этой веры недостаточно.
    Иногда нужна была, очевидно, такая зрячая вера автора для того, чтобы книга была насыщеннее… Этого не было, разумеется. И то, что я узнал позже, что пришел к этому только где-то к 50-и годам - конечно, это великое опоздание. И у молодых сейчас есть возможность знакомиться с тем, что нужно знать и писателю, и просто человеку в более раннем возрасте. Но, к сожалению, пока не видно опять-таки результатов. Мы многого были лишены, но все-таки старались каким-то образом добирать то, чего были лишены, добирать,может быть, обходными путями. То есть  не сразу постигали полную истину, эту истину как бы  отколупывали с краю, потихонечку отколупывали и составляли какой-то калейдоскоп  в своем сознании и своей душе. Но он все-таки был и он был достаточно верен. А сейчас вроде бы все это есть, все доступно, все возможно, но нет плодотворных результатов…
(Продолжение в следующем номере).
Публикацию подготовил В. ВЕРБКИН.