Отец Павел
из Хорошилово

(Продолжение.
Начало в № 49)

Он предстал
передо мной земным

Об отце Павле, протоиерее храма Димитрия Солунского в с. Хорошилово была наслышана. Служит он там более двадцати лет. За эти годы капитально реставрировал церковь внутри, многое сделал снаружи. Ведет строительство первого в районе Дома милосердия для престарелых и одиноких верующих. В приходе пользуется уважением. К нему, отцу Павлу, и поехала я со своими вопросами. Наслышана была, а увидела впервые. Отец Павел предстал передо мной до такой степени земным, а не небесным, как представлялось, что крайне шокировало. В знойный полдень, когда лучше бы в таком возрасте (ему 66 лет) укрыться в прохладе дома, он работал на стройке. Был прокопчен солнцем, и на этом фоне седая голова его белела, как лунь, а одежда насквозь светилась дырами и заплатами.
Разговаривать с “прессой” вначале наотрез отказался. Прося, а потом и умоляя его о беседе, мысленно сказала себе: если все-таки не согласится, сяду на крыльцо храма под палящими лучами солнца и не уйду, даже если будет очень плохо. Мудрец понял, что означал решительный блеск в моих глазах. И сдался. Но еще поколебался, стоит ли передо мной двери храма открывать. Позже, когда мы, сидя в прохладе церкви, проговорили несколько часов, я поняла причину первоначального отказа. Это была осторожность: слишком много выпало на его долю такого, от чего невольно даже самый большой мудрец захлопнет себя в раковине.
- В прошлом году я похоронил мать, - сказал отец Павел. – Ей было 90 лет. Десять последних она пребывала в монашестве, а перед смертью приняла высший монашеский чин – схиму. Отец ушел из жизни раньше. Оба были мучениками.
Отец Павел начал рассказывать, а я даже при своей начитанности не могла понять, почему и зачем так было. А не могла потому, что читалось-то об образах сочинительных, а здесь сидел конкретный земной человек, видевший и испытавший лично. Попробую очень коротко воспроизвести рассказ отца Павла о том периоде, который предшествовал его приезду в Хорошилово.

Рассказ отца Павла

Родом он с Тамбовщины, из многодетной набожной семьи. Помнит, как в детстве с матерью и бабушкой ходил в сельскую церквушку, где дед был регентом - дирижером хора, а певчими были многочисленные родственники. Молитву в доме почитали. Детей держали в строгости, послушании, уважении к взрослым. Семья была среднего достатка: отец по наследству владел половиной ветряной мельницы.
В 30-е годы попали под раскулачивание, причем, как верующие, наиболее жестокое. Зимней ночью пришли в дом местные активисты, заставили быстро одеться и детей, и взрослых, посадили в сани и в район, а оттуда под конвоем погрузили в товарные вагоны и отправили на Соловки. В партии ссыльных было больше десятка семей, носящих в деревне одну фамилию - Санталовы: рубили, как говорится, под корень.
Лет тогда Павлу было мало, но кое-что в памяти осталось. Как светлое пятно - длинный путь в товарняке через старинные русские города Владимир, Суздаль, Новгород с изумительными по красоте храмами: глядя из вагона, он пытался сосчитать золоченые маковки. Потом все помнится в черном цвете: бараки, крытые соломой, сплошные нары на земляном полу, нужда, голод, унижения. И взрослых, и детей спасала вера, она давала им выдержку и терпение. Через год удалось отправить детей на родину. Ребятня семейства Санталовых попала под бабушкино крыло.
  - А с родителями случилось так, - рассказывает отец Павел. - Отца отправили в Архангельск, откуда он бежал. Поймали и упрятали на остров Новая Земля. Мать заставили сдать сестренку-малышку в детский приют и тоже погнали по этапам. Лишь через несколько лет родители вернулись, а мы их и не узнали. В 37-м чудом спаслись от репрессий. Между тем, многих родственников забрали безвозвратно.
Отец Павел - фронтовик, с зимы 43-го до зимы 45-го был в действующей армии. Воевал в пехоте, артиллерии, внутренних войсках. Освобождал Польшу.
Нелли БОГДАНОВИЧ,
фото Василия СМОТРОВА,
члены Союза
журналистов России.

(Окончание следует).

Раздался телефонный звонок  и мужской голос  предложил мне встретиться для обсуждения одной темы. В условленное время я был на месте. Ко мне подошёл мужчина лет 60-65 и сказал, что это он звонил мне. Присели на скамеечку. Спрашиваю, что за тема разговора? Отвечает, что хочет поделиться своими воспоминаниями, поскольку во всех средствах массовой информации идут бурные обсуждения государственной символики. Почему бы и не выслушать? Вероятно, у человека есть потребность в собеседнике, которому он мог бы рассказать то, что он считает важным для себя. Собеседник назвался Василием. Что же не давало покоя этому человеку?
Семья их была из тех, кого называли кулаками. Дед был крепким хозяином, и дом, который построил он, был вторым каменным домом в селе. Да и село было довольно большим по тем временам. Начались коллективизация и раскулачивание. Семью деда тоже раскулачили, но дом оставили, т. к. в нём жило семь душ: родители деда, он с женой и трое детей, в т.ч. и будущий отец Василия. Первое время, конечно, были большие обиды на Советскую власть, но когда деду предложили взять под своё руководство колхозный коровник, обиды начали постепенно утихать. Дела у деда шли хорошо, и он всегда оказывался в числе тех, кто заслуживал похвалы. Детям своим он сказал, что эта власть – не царская. Эта власть - для народа. Женился будущий отец Василия, и поскольку он был старшим из детей, то остался жить в доме деда. Потом женился младший брат отца и перешёл жить в дом родителей своей жены в этом же селе. Сестра отца тоже вышла замуж за кузнеца из соседнего села и переехала к нему.
Родился Василий, но не первым. Старшей была сестра. Подрастал, но тут началась война. Отца на фронт не взяли из-за бельма на глазу, а дядю, т. е. брата отца, взяли, но повоевать ему не удалось. Колонну новобранцев обстреляли немецкие самолёты, и он был ранен в ногу. По этой причине его отправили на излечение домой, т.к. эта беда случилась недалеко от родного села. Огненный вал войны катился очень стремительно. В их селе остановился отряд красноармейцев, примерно с сотню человек, и наступило какое-то затишье. Кругом война, а здесь тишина. Из соседнего села вернулась тетя, сестра отца. Сгорела половина села, и жить ей было негде, а мужа забрали в армию. По селу ходили слухи, что немцы уже и Ленинград взяли, и Москву, на очереди Урал. А здесь тишина. Некоторые из сельчан ходили к своим родственникам в одно из соседних сёл и видели там много немцев, примерно сотни полторы.
Случайно залетел в село снаряд, и принёс первую беду в семью Василия. Дед и бабка ходили проведать дядю Василия. Тот с женой с костылем поковылял провожать гостей, а сваха немного задержалась возле избы деда с бабкой, сказав молодым, чтобы они шли потихоньку, потом их догонят. Советы старших иногда бывают пророческими. Снаряд этот случайный разнёс в клочья всех, кто находился рядом с избой, да и от неё тоже остались только тлеющие головешки. Так дядя тоже вернулся в родительский дом.
Рано или поздно, но война вспомнила и об этом забытом ею селе. Неожиданно началась стрельба, потом бегущие по улице красноармейцы со своими винтовками, которые и заряжать-то нечего было. Оставшиеся в живых, скрылись в лесу. Вместо них в село ввалилось с полсотни немцев, но каких-то странных - говорили чисто по-русски, а некоторые даже с деревенским акцентом, как и у них в селе. Первым делом они прикрепили над зданием школы трехцветный царский флаг, а красный сбросили и порвали. Собрали всех на площадке возле школы, и их командир поздравил всех с освобождением от большевистского ига. Далее он сообщил, что теперь их будет защищать русская освободительная армия генерала Власова, а флаг, который сейчас развевается над школой, скоро будет развеваться над всей Россией, конечно, не без помощи немцев. Дальновидный был командир. Флаг-то действительно развевается над всей Россией, правда, с отсрочкой на несколько десятков лет. И было Василию в эту пору около шести лет.
Алексей КАЛИТЕЕВСКИЙ.
(Окончание в следующем номере).

Колхоз «Последний оплот» загибался. Свиньи не поросились, коровы не доились, рожь в поле не колосилась. Единственный трактор возвышался во дворе конторы ржавой громадой, из кабины росли кусты смородины. Последний председатель исчез в местных болотах при невыясненных обстоятельствах. Мужики от великой душевной пустоты целыми днями пили «горькую», вспоминая с глубокой ностальгией ударные годы пятилеток. Бабы вкалывали на огородах, отвлекаясь ненадолго - поорать на непутевых мужей и сопливых ребятишек. По ночам над деревней всходила желтая луна и пялилась сквозь тучи в темные провалы окон обветшавших изб. На окраине горестно выла голодная собака. Так родилась мужицкая тоска...
Ранним весенним утром в деревню вошел человек. Шел ли он из районного центра или из соседней области - никто так и не заметил. Бодро шагал по утопающей в грязи улице, улыбаясь рябому весеннему солнцу. Даже дурные деревенские собаки непривычно притихли, поджав облезлые хвосты. Подойдя к конторе, человек сорвал с двери листок с надписью «требуется председатель» и скрылся в хищной пасти кабинета. В «последнем оплоте» началась паника. Некоторые злые языки утверждали, что это не кто иной, как полномочный представитель самого президента, и скоро в деревне начнётся «чистка» похлеще, чем в 37-ом. Однако самый сообразительный из колхозников зоотехник Кузьмин мудро заметил, что человек прибыл без бумаг, без охраны и оружия, а стало быть, не каратель. В ходе дискуссии мужики постановили, что это, по всей видимости, и есть новый председатель. Соблюдая все каноны маскировки, делегация села мелкими перебежками двинулась к центру. Из окон конторы прицельного огня не вели, что ещё раз подтвердило правоту Кузьмина. Незнакомец встретил их на пороге кабинета. Суровый взгляд из-под нахмуренных бровей не предвещал ничего хорошего. По худым мужицким спинам заструился пугающий холодный пот. Нового председателя звали Александр Сергеевич Пушкин. Пушкина в деревне, оказывается, знали давно и шибко уважали. Уж лет пять, как совершил побег из «оплота» последний учитель, а крепко врезались в цепкую мужицкую память бессмертные строки «...эй, старушка, где же кружка?» «Наш человек», - единодушно решили селяне. Кружки и стаканы, однако, пришлось попрятать и достать проржавевшие лопаты и вилы. Утром следующего дня под «рентгеновским» взглядом начальника мужики взялись за восстановление разрушенного хозяйства. Целую неделю разгребали с улиц навоз, поднимали завалившиеся заборы, чистили колодцы. Отвыкшие от физического труда “человеки” вечером замертво падали, сотрясая округу богатырским храпом. Пьянство в деревне прекратилось.
Иногда по ночам Пушкин куда-то исчезал, а с первыми петухами в «Последний оплот» заруливала машина, нагруженная всяким добром: то бочки с топливом, то шестеренки какие для трактора, то книги для сельского клуба. Так в домах появился свет и детский смех, а на веревках во дворах - чистое белье. До позднего вечера в председательском окне горел свет, и любопытные прохожие любовались на неподвижную фигуру, склонившуюся над толстыми конторскими книгами. В деревне Пушкина зауважали вдвойне. Той весной сев «Последний оплот» завершил в районе первым. Налились поля свежей зеленью, запели в бездонном небе жаворонки, по чистым улицам забегала всякая яйценесущая живность. Ожила деревня, встрепенулась и скинула с себя тугое ярмо мужицкой тоски.... Ко дню взятия Бастилии последний недобитый сельский интеллигент - директор клуба Коновалов вывесил на центральной улице огромный красный лоскут с надписью «Пушкин и теперь живее всех живых», пустив в ход истлевший постсоветский реквизит. Александр Сергеевич лукаво улыбался, покручивая пшеничный ус, и добродушно кивал односельчанам...
Осенью колхоз переименовали в «Пушкинскую ниву».
А. ИВАНОВСКИЙ.