Всё началось с того,  что мой сосед Егор Кузьмич решил умереть. Собственно, такая идея у него была уже давно, но Кузьмич никогда не говорил об этом вслух. Заходя как-нибудь вечерком ко мне, он после 150 граммов и солёного огурца начинал рассуждать о бренности жизни, окуная меня в сизые клубы табачного дыма.
    - Вот ты сам рассуди,  Саня,  - зачем я нужен на земле нашей? Дети не пишут, бабка запилила совсем. Всё ей не так... На заводе я человеком был, а сейчас кто я такой?
    - Брось ты это упадничество, Кузьмич. Жизнь наша прекрасна и удивительна. Зачем забивать себе мозги всякой ерундой, - вяло сопротивлялся я.
    - Нет, ты ещё пацан и ничего не понимаешь в жизни. Нет никакой радости в моих годах. Пора на покой мне, уйду в мир иной, где вечная тишина.
     Старик плевал на пол и ковырял кривым желтым пальцем в ухе.
    - Егор Кузьмич, старая ты калоша! Что это ты удумал? Выпей лучше ещё стакан и иди проспись к своей бабке под бочок. Утром мир покажется тебе солнечным и благополучным.
    Рассуждения соседа начинали выводить меня, ужасно хотелось спать, и я зевал на всё ширину лица.
    - Эх, Саня, а я ведь знаю тебя вот с таких пор, - Кузьмич показал рукой над полом каким я был недомерком. - Ты помнишь, как я тебе уши драл? Пробил мой час, Саня, знаю я это точно. Одному тебе и доверяю. Сладил бы ты мне мой последний дом. Скромненький такой, чтобы удобно было в нём. Только чтобы бабка ничего не знала, а то ведь не даст умереть спокойно. Обещаешь мне? Нет, ты мне клятву дай.  Старик вцепился в мою рубашку.
    - Хорошо, Кузьмич, хорошо. Только иди спать, - вздохнул я, - будет тебе твой последний дом, обещаю.
    - Смотри, Саня, доверился я тебе, так ты не подведи старика. Не гневай Господа Бога, - неверующий коммунист со стажем и атеист Егор Кузьмич истово перекрестился. - Дай мне,  Всевышний, покоя в мире ином...
    Через несколько дней про причуды соседа я и думать забыл, но Кузьмич напомнил о себе сам. В пятницу он караулил меня у подъезда.
    - Привет, Саня. Как там мой заказец? Старуха, кажется, что-то заподозрила... Пилит меня пуще прежнего. Ты бы поторопился, не подведи старика, Саня.
    - Да ты никак спятил, Егор Кузьмич! Ты что же, серьёзно надумал это дело? О-хо-хо, старость не радость, - подумал я вслух.
    - Во-во, Саня, я и говорю, что не радость, а ты не хочешь мне помочь. Я тут денег подсобрал чуть-чуть, так что проблем у тебя не будет, а я тебя на том свете добрым словом вспомню.  Старик сунул мне в карман пиджака горсть скомканных пятёрок и червонцев и «окунул» в волну «Шипра» и «Гвоздики».
    В субботу я поднялся чуть свет. Часа три ушло на поиски какой-либо грузовой машины. За бутылку водки и трояк сверху удалось арендовать старенький «ГАЗ-53» из какой-то пригородной деревни. Ещё час ушел на поиски гробовой конторы, где ни я, ни водитель никогда не были. Долго плутая по улицам старой части города, мы наконец вырулили на  широкий двор, заваленный досками и опилками. Бюро ритуальных услуг представляло собой одноэтажное бревенчатое здание без окон и висящей на одной петле дверью. Сверху это сооружение украшала кривая труба из красного кирпича. Где-то в глубине избы визжала пилорама, а включеное на всю катушку радио сообщало температуру воды в заливе Петра Великого. Это было то, что надо. На пороге этого печального учреждения сидел одноногий пират «Дж. Сильвер» и курил трубку, нанизывая на палец миллион колец.
    - Заказов не принимаем, материалов нет, рабочие отдыхают, - скороговоркой произнёс он.
    - Нам очень срочно, времени совершенно нет... Да и машину только до обеда удалось достать.., - начал было я.
    - Всем некогда... Нашли когда помирать - в субботу. Суббота сегодня, паря! Газеты читаешь? Все трудящиеся мира бастуют за 8-часовой рабочий день и выходные, а ты ничего  не знаешь.
    «Джон Сильвер»  громыхнул деревянной ногой и скрылся в недрах конторы.
    - Эй! - я не собирался так быстро сдаваться. - Эй, постойте! - и запутался в темной прихожей в обрывках ткани и вековой паутине.
Пробравшись через завалы, я оказался в просторной комнате. Вихрь табачного дыма вынес меня к большому круглому столу. Члены бригады совещались, о чём свидетельствовали пустые бутылки и жестянки из под рыбных консервов на этом самом столе.
    - Тебе же сказали, паря, - приема клиентов нет, - сквозь клубы дыма просочилось лицо одноногого. - Не видишь - собрание у нас идёт. Суббота у нас - день собраний.
    - Мужики, очень надо! За мной не постоит, водкой буду расплачиваться, - прокашлял я.
    - Вот когда я ногу в 42-м в  пехоте потерял, тогда вообще так хоронили...В шинель завернули и все дела. Водкой, говоришь? Нет, паря, материалов нет, - опять начал упираться «Дж. Сильвер».
    - Погоди, старый! Пусть человек говорит. Может у него горе, а ты ему на душу капаешь! Вот помрешь, дед, а мы совещание устроим - побегаешь.  Водкой говоришь? - из-за стола поднялась фигура, по всей видимости, бригадира.
    - Ага! Три бутылки поставлю и ещё черную и красную ткань куплю. Дело, кажется, сдвинулось с мёртвой точки.
    - Хорошо. А мы пока досочки подберём. Размер-то какой?
    Как  ошпаренный я выскочил на улицу, и «газон» на всех парах помчался по городу.
    Очередь в винно-водочный отдел была без начала и без конца. Это была не очередь, а живой клубок с руками, ногами и головами, которые ругались на всех языках нашей многонациональной родины, плевались и выпускали клубы дыма в разные стороны. Временами клубок выплевывал из себя частицы своего организма, которые прижимали к груди, как младенцев, драгоценные сосуды с живительным напитком и улыбались яркому летнему солнцу своими беззубыми и небритыми улыбками.
    - Да..., нам здесь не светит, - хозяин грузовика уже пожалел, что ввязался в эту историю.
    - Какие трудности, братаны? - человек без лица неожиданно возник перед нашими очами. - Могу взять. По рублю сверху каждой бутылки. Ну, как?
    - А, черт! Давай. Возьми пять штук, - такой вариант меня вполне устраивал, и я сунул ему деньги.
    Какие-то люди схватили незнакомца за руки и ноги и закинули прямо в жерло магазина, где он успешно и исчез. Через пять минут он появился на поверхности, и поток брани донёс его до наших ног.
    - У нас всё, как в аптеке. Получите товар, господа!
    Человек без лица растворился так же незаметно, как и появился.
    Через час мы были опять в конторе. Работа уже кипела. Сам гроб, собственно, был уже готов, осталось только обтянуть его тканью. С моим приходом бригадир устроил «планёрку».
    - Мы тебе не гроб, паря, сделаем, а музейный экспонат. Твоему покойнику в нём будет лучше, чем на этом свете, - говорил одноногий, ласково поглаживая волосатой рукой своё детище, - но вот когда я в 43-м ногу потерял, ну, когда в танке горел...
    - Хватит трепаться, старый пень! - прервал его рассказ бригадир с блестящими от принятого глазами. - Не верь ему, судили его за грабеж, а ногу на лесоповале потерял...
    Произведение искусства рождалось на глазах. Через полчаса передо мной стоял гроб, правда, немного кособокий и грубоватый, но всё же вполне достойный, чтобы принять в свои недра уважаемого Егора Кузьмича.
    Меня заставили выпить на дорожку и торжественная погрузка товара в машину состоялась.
Одного борта у кузова не было, поэтому наш печальный груз имели возможность видеть все, кто находился по правую сторону от дороги.         Встречные старушки набожно крестились, пожилые люди отворачивались, а милиционер на перекрестке  отдал транспорту честь.
Мы въехали во двор дома ближе к обеду. Водитель помог выгрузить гроб, получил бутылку и пятёрку вместо трояка и уехал в свою деревню. Вокруг меня сразу же образовалось кольцо соседей.
    - Саня, кто умер? Почему мы ничего не знаем? - меня буквально засыпали вопросами.
    - Я молчал, как пионер-герой, соображая, куда же деть этот проклятый гроб:  оттащить себе домой или доставить прямо Кузьмичу. Через несколько минут на крыльце в сопровождении своей бабки появился сам виновник переполоха.
    - Кому это ты гроб привез, Саня? У нас кто-то умер? - изрек он с улыбкой самого счастливого человека на земле.
    - Кузьмич, да я..., как же..., - начал было я, - д-а-а, мать твою! - я в сердцах и с лютой ненавистью пнул гроб и помчался домой.
 Выпив оставшуюся бутылку и матерно ругаясь, я, наконец, уснул и проснулся только через сутки. Всё воскресенье я никуда не выходил, чтобы избежать вопросов и насмешек.
    Гроб  стоял в подъезде ещё недели две, пока кто-то не пожаловался в домоуправление, мол, дети боятся вечером заходить домой и ночью плохо спят. Меня, как это ни странно, так никто и не побеспокоил. Потом какой-то предприимчивый хозяин, ободрав ткань, забрал обе половины, чтобы выращивать на балконе огурцы. Так закончилась эта неприятная история. Вот только вчера вечером зашел Кузьмич и, дохнув на меня божественным ароматом, сказал:
    - Саня, одному я тебе и доверяю...
 Александр БОГДАНОВИЧ.

    Конкурс «Любовь с первого взгляда» подходил к концу, и пока ведущая вместе с диджеями подсчитывала очки, зрители и участники танцевали под незатейливую музыку. Ореол романтичности сохраняла только сцена, где стояли различные декорации и цветы. На танц-поле же была обычная дискотека с ленивыми лицами бритых спортсменов, стоявших в сторонке, растерянностью случайных гостей и с угловатыми движениями вспотевших девушек, которые старались перещеголять друг друга в резвости. Фиолетовый свет делал толпу до грубости броской, словно в помещение запустили стаю разноцветных светлячков. Казалось, что каждый старается внушить зависть другому своим пестрым нарядом, точно это был слет диковинных попугаев.
    Ведущей стоило огромных усилий утихомирить молодежь, чтобы подвести итоги. Ее воспринимали не иначе, как полоумную няньку, работа которой заключается в развлечении больших избалованных детей, едко отвечающих на острые шутки. Победителей под дружный вой вытолкали на сцену. Влюбленные вели себя по-разному: девушка держалась гордо, даже надменно, чуть подняв подбородок и откинув назад густые черные волосы. Победительницу можно было бы смело сравнить с испанской дамой, но короткая мини-юбка и обилие косметики на лице не вязались со средневековым благородством. Юноша озирался по сторонам как загнанный зверек. Он чувствовал себя неловко от бесчисленных взглядов и нескромных советов, долетавших до него из толпы. На его губах застыла сконфуженная улыбка, он невпопад отвечал на вопросы, теребя край пиджака или приглаживая короткие волосы, зачесанные на пробор по всем правилам симметрии и золотого сечения.
    «...Итак, потому что путь к сердцу мужчины лежит через желудок, Вике и Вадиму вручаем билеты на бесплатный обед в местном ресторанчике», - заключила измотанная тамада. Вадима озадачило то, что после аплодисментов не последовало ни объятий, ни поцелуев. Далее он удивился ещё больше, когда подружка забрала у него билеты и сказала: «Пока!». Юноша попытался догнать ее на выходе и потребовать объяснений, но за Викой увивались два бронированных лба. «Надула! - смекнул. - Наверное, уже делят мой выигрыш». От беспомощности он чуть не заплакал.
Евгений ЗУЕВ.

Настроение поэта

Твоей души цветущий май
И глаз пленительное лето
Мне не дают сказать «прощай».
Ты - настроение поэта.

Твоих волос густой туман
Окутан утренней прохладой
И губ чарующий стакан
Мне будет высшею наградой.

Груди заманчивая даль
С диковинными бугорками
Меня влечет, и грусть-печаль
На заднем плане рядом с Вами.

В твоей душе цветущий май
И глаз пленительное лето.
Я угодил как будто в рай.
Ты - настроение поэта.

Вот-вот столкнемся, жду я встречу эту.
Паденье, взрыв и миг рожденья вновь.
Мы воплотимся в чудную планету
С величественным именем - Любовь.

Моя душа - бродячая комета,
Прошедшая сквозь тысячи миров,
Влюблённая  в две голубых планеты,
Что в ореоле белокурых облаков.

Скажи, поэт, твою ли волю
Легко унизить нищетой?
Такая творческая доля -
Быть с переполненной душой.
С душой-сумой и в мыслях-латах
И с плотью, что нуждой объята.

Скажи, поэт, да мы ль не птицы?
Мы смотрим гордо, свысока.
Ведь нам открыты все границы,
Мы видим близь издалека.
И что мы в жизни потеряли?
Ничто, мы только создавали.

Скажи, поэт, кудесник слова,
Творящий вдоль и поперек,
Как можно искренне, толково
Вложить всю жизнь лишь в пару строк?
Всю жизнь, что не объять руками,
Где всё творящееся в гамме.

Скажи, поэт, тебе ли мало
Всех тех, кого уже пленил?
Поверь, что это лишь начало?
Коль у души хватает сил.
Не тесно ль там на небесах
Всем тем, кого воспел в стихах?