СКАЗ О ТОМ,
КАК БЕСЫ РАДУЮТСЯ

ОЧЕРК

(Окончание.
Начало в №№ 8, 9).

    Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его, и да бежат от лица Его ненавидящии Его. Яко исчезает дым, да исчезнут; яко тает воск от лица огня, тако да погибнут беси от лица любящих Бога и знаменующихся крестным знамением.

    «Инферно» продолжало закручивать гайки. Как утверждал впоследствии редактор, на пленку попал конденсат. Но когда мы снимали пресловутый «колодец» (он же «провальная яма»), вдруг «заглючила» - отказалась работать камера. Такого в практике еще не было: последний кадр (в номере газеты от 23 февраля), а дальше чистая, словно стертая кем-то, плёнка.
    Мне, как старожилу, не привыкать: ожидал подобного оборота дела и даже загодя сходил к причастию. Внутренне собран и пребываю «в рабочем режиме». С интересом фиксирую изменяющуюся на глазах обстановку.
    - Полторы тысячи баксов,- ужасается Митя, - да ты знаешь, что мне будет за эту камеру?
    - С камерой все в порядке, - успокаиваю я, - убедишься сам, как выберемся из «зоны».
    Предлагаю заночевать у матери и назавтра начать со свежими силами.
    - Я должен быть в городе, - горячится Митя, - есть на то материальные причины.
    - Друг мой, ты забыл, что сам рвался сюда? И вообще не ори в моем доме.
    - N-ская дурь из него прет, - смеется Ольга.
    - Ну что, сынку, помогли тебе твои ляхи? - спрашиваю немного погодя, намекая на «выставленную защиту». - Прошло ровно полтора часа как мы высадились в «зоне».
    Молчит, притих, призадумался. Оба сидим на лежанке, курим.
    И я думаю. О своем. Нет, «инферно» - не ад и не «провальная яма». Это, скорее, Чистилище здесь, на земле, за которым и в самом деле дорога раздваивается в вертикальной плоскости. Тут оказываешься наг и бос, без всяких «наворотов» цивилизации. Как с луковицы, лишь содрав шелуху, можно увидеть, какая она - гнилая или здоровая, так же и «зона» не оставляет сомнений: плох ты или хорош. Здесь можно представить своё будущее после смерти. Прошёл испытания - стрелка вверх, нет - милости просим в бездонный колодец. А до тех пор, будут бить тебя «по темечку» люди, обстоятельства, несчастья.
    ...В ту осень мы дождались- таки урожая. В стадии восковой спелости скосили «на зелёнку» ячменно-овсяную смесь. Тугие валки, прочертившие поле, оставили для просушки. В первую же ночь, они «усохли» больше чем на половину, превратились в редкий пунктир, примятый колёсами от телег. «Как же так...» - недоумевал отец. В его сознании потомственного крестьянина заповедь «не укради» всегда покрывала соседа.
    Пришлось нам с Ольгой сторожевать в поле. Нагребли сена, постелили одеяло да и заснули под нарождающимся месяцем. «Что-то» зашебуршилось метрах в пяти от нашего логова. Такого истошного бабьего визга в жизни не слыхал. Самого атавистический ужас продрал от затылка до копчика, а «что-то» хрюкнуло и ломанулось вверх по склону, стеная на ходу. «Дурёха, - говорю, - чего зайца напугала!»
Само собой, ночные тати   больше не пришли.
    А потом наша фермерская колония понесла урон в живой силе. «Ну вот, - говорил отец, возвращаясь с выпаса, - теперь можно и для себя пожить». Непохмелённый паренёк, ударом многотонного «Зила» в спину, оборвал рассказ...
    Чувствую припекло седалищный нерв. От лежанки, где мы угнездились с Митей, пышет жаром. «Ребята, пожалуйте обедать», - доносится из соседней комнаты. Ольга протопила печь и ставит опару; готовимся встречать «хлебом-солью» священника, согласившегося освятить домишко.
    - Дом порченый, - заявляет Митя, - «закладка» была сделана под фундаментом - (указывает в пол рядом с собой), - наверное, при строительстве. - И ничуть не смущаясь присутствия нечистой силы, с аппетитом начинает уминать пельмени. -  Да ты и сам мог бы освятить его, хочешь, расскажу, как?
    - Нет, спасибо, пусть это делают специалисты.
    Попытка решения проблем «кустарным способом» была сделана Ольгой в прошлом году. Уж не знаю, о чём она говорила с гадалкой, как изливала ей душу, - не это главное. У меня было чувство, что мне изменили с чем-то нечистым, противным, от чего я брезгливо отталкивался всю жизнь.
    Это чувство можно трактовать, как религиозный инстинкт, заложенный, думаю, в каждом из нас. Знаете, как называют гадалку мужского пола? Вот именно - гад. С гадом ползучим ассоциируется и образ змея-искусителя, принятый известно кем в соответствующих обстоятельствах.
    Я заметил, как почернело лицо моей Ольги после этого необдуманного визита - оно стало темнеть именно изнутри. И просто физически ощутил - в ссорах, безденежье, неудачах - мощный натиск «инферно».
    Митя, управившись с пельменями, вновь совершает эзотерические пассы - пытается руками «просканировать» Ольгу. Та доверчиво подставляет свою голову.
    - Отойди от него немедленно,- взрываюсь я. - А ты кончай шаманить.
    Не могу удержаться от моралистики и не привести в данный момент цитату:
    «Особенно серьёзную опасность представляют из себя усиленно распространяющиеся оккультные ереси и секты. Каббалистика и теософия, астрология и гипноз, кодирование и медитация, экстрасенсорные воздействия на человека, парапсихологические методы «лечения» определяются церковным вероучением ясно и недвусмысленно как чародейство, обаяние, волхвование и колдовство - богомерзкие сатанинские «искусства», губящие и калечащие бессмертную человеческую душу,» - писал о. Иоанн, митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский1.
И вот однажды Ольга принесла мне «наговорённой» микстуры.
    - Выпей, - говорит, - мать просила, чтобы не задавал лишних вопросов.
    Бунтарский характер и предшествующее воспитание не позволили мне тут же последовать этому совету. А через пару-тройку дней «водичка» протухла и ужасно завоняла. Тогда я приступил к Ольге с расспросами.
    - Да, - призналась она мне, - бутылек от ведьмы. Зелье настояно на шерсти трёх собак и земле с трёх могил, где похоронены люди с твоим именем.
    ...Нужно ли описывать, как «анафематствовал» я Ольгу.
    В студенческую пору мы предавались всяческим «изыскам». Ходили, любопытства ради,  и в «дурдом», и в анатомический музей. Подобного рода «познавательный» интерес ко всякого рода аномалиям и стал причиной нашей встречи с колдуньей.
    - Всё же, Наталья Ивановна, как можно определить ваш общественный статус?
    - Ну... медсестра, надомница.
    - И опять вы уходите от ответа. В народе-то как вас величают?
    Мнется Наталья Ивановна. Я же изо всех сил стараюсь выглядеть лояльным  и доброжелательным.
    - ... Ведьмой называют.
    - А не претит вам такое прозвище? Раньше, ведь, вашего брата и на кострах, бывало, сжигали?
    - Я ведь зла никому не хочу. Я ведьма «белая», лечу молитвочками, через иконы, да травами...
    И в самом деле, икон у Натальи Ивановны на стенах развешано немало. К каждой из них, что Спаса, что Богородицы, прислонена «лицом к лицу» чья-либо фотография.
    Надо сказать, Наталья Ивановна, в дополнительной рекламе не нуждается.
    На Сретение Господне стоял я в храме. Кроме двух-трех десятков старух, моленную службу нёс ещё один мужик моих лет. Недавно построенная церковь явно была рассчитана на большее количество прихожан.
    После службы, освящения свечей и проповеди обратился священник к верующим:
    - Я узнал братья и сестры такое, от чего ужаснулся. Многие из вас покупают свечи на рынке, которые делают из собачьего жиру. И приносят их в храм, и ставят Господу. Экономя пятьдесят копеек, вы оскверняете и Образа, и собственные души.
    После этого наущения обратился и я ко священнику:
    - В ста метрах от вас живет и здравствует колдунья Наташа. Сейчас она работает с «клиентурой». Люди все зрелого дееспособного возраста, очень много молодежи, улица перед её домом заставлена автомобилями. И речь идёт не о копейках, а о  десятках и сотнях рублей «за услуги».
    - Я о ней знаю, есть от неё и польза (?), ведь прежде, чем лечить от «сглаза»    или «порчи» (!), она людей к нам посылает - свечку купить, принять причастие...
    Очень вежливо, но несогласно молчу. Нет, к этому «служителю» я никогда не приведу свою Ольгу, чтобы покрестить её и обвенчаться затем. Не для того вырвался из собственного атеизма, чтобы принять синкретические настроения, свойственные отдельным представителям Церкви.
Мой путь к Богу затянулся на долгие годы.
    После смерти отца мы с Ольгой, обнявшись, часто плакали. Потом она уходила. Надолго. Не удерживала и дочка, которую в память о той ночи я назвал Полиной. Полюшко, поле.
    Зимой, чтобы не «спрыгнуть» с ума, в одиночестве я выделывал шкуры. Шил на потеху унты, тапки, рукавицы, кошельки, плёл из кожи поясные ремни и «ринги» на голову. И вот, однажды, сшил из шкуры черного барана папаху и, водрузив её на голову, бородатый и угрюмый, пытался тормозить «попутку» до райцентра. Они шарахались от меня, как от чеченца. Понял - одичал.
    К какой же вере прибегнуть? Уж больно мягка мне казалась Православная. Хотелось, подобно Пересвету и Ослябе, исповедовать   «воинскую этику». Ведь «Церковь - не только больница для раненых и уставших, но и воинский орден, самое вступление в который столь похоже на воинскую присягу. Крещение пронизано воинской символикой и начинается оно с вызова и объявления войны диаволу.
    ...Мы не обещаем победу. Мы сами устали за две тысячи лет боев. Мы предупреждаем, что будут раны, пленения и поражения. Ну так что ж за беда - сегодняшний долг и сегодняшее веление сердца не допускают торговаться и взвешивать шансы на успех. Идя вперед, рискуем телом, оставаясь на месте - душой», - писал диакон Андрей Кураев2.
    В самом деле, фундаментальное бескомпромиссное Православие устроило бы меня больше.
    И вновь на память пришёл отец. Тогда я посмеялся над его желанием посетить храм в Валуйках. «Ты можешь не верить, - сказал он мне, - но зубы не скаль». Я остался снаружи пока отец ставил свечку. И был я СЛИШКОМ умен, образован, чтобы следовать ему.
С Полюшкой-Поле мы крестились в один день. Это была радость... И больше, я ничего не скажу, кроме того, что теперь моя программа минимум - привести к таинству Ольгу. Она согласна.
    Со Стратоником, первым иеромонахом холковского Святотроицкого монастыря, мы молились в подземных пещерах. Точнее, слова произносил монах, а я лишь следовал ему, крестясь на образа. Потом он подарил мне икону Божией Матери Иерусалимской. Я не расстаюсь с ней. Я верю чистоте помыслов Стратоника.
    Но вернёмся к ведьме, той самой Наталье Ивановне. Из-за сходства имени и отчества, она считает себя «посохом», то бишь ученицей известной ныне на всю страну «сибирской целительницы Степановой». Ее «литература» весьма ходовая на книжных развалах. И цены вполне доступны. Так что, если задумали кому «зло учинить», - нет проблем. Об одном только нужно помнить: радуются бесы, видя православного русского человека с этой книжкой в руках.
    «Такая-сякая, разэтакая - не приставай больше ко мне, оставь в покое...», -  крыла Наталью Ивановну «на сеансе» одна из её бесноватых подопечных. Тяжело было дамочке, спору нет. Каталась по полу, расшвыривала людей, пытавшихся её урезонить. Наконец Наталье Ивановне удалось на руки и на ноги «порченой» завязать красные тряпочки. Вроде бы угомонилась. Но «заблажила» другая тётка: быстрой скороговоркой начала перечислять гадости, что сотворила против собственных родственников. Ведьма тут же приступила к ней и осиновой дубинкой принялась охаживать по позвоночнику, затем поставила на карачки и приказала молиться...
Я сидел тихохонько в уголке дивана и вспоминал, с чего всё началось.
    Это был «кашпир во время чумака». Такого идиотизма не видел я даже в упомянутом мною доме скорби - психоневрологическом диспансере. Спятило целое государство. Представьте тысячи геморройщиков, подставляющих больные места телевизору во время сеанса...
    Вы какому богу молитесь, ребятки? И здесь ли, у ведьмы на камлании, перед Ликом униженных и оскорблённых происходящим икон, этим нужно заниматься? Разве не знаете вы того, что спознавшись со служителем нечистой силы, вы сами добровольно отлучили себя от Церкви? Хорош пастырь, которого устраивает «сотрудничество» с язычницей! Вместо того чтобы сказать: «Не ходите туда, братья и сестры, о сохранности души своей хорошенько подумайте...»
    «Научитесь смотреть. Вы смотреть не умеете! Вы слепы. Вы себя не видите, а как же вы хотите увидеть дьявола. Вот вы научитесь сперва себя видеть, и тогда, поверьте, вы увидите дьявола. Один французский писатель сказал изумительные слова: «Величайшей победой дьявола было внушить людям, что его нет». Слышите? Да, это величайшая победа сатаны. Это он внушил, что вы - смешные люди»3. «Умоляю вас, братия, - говорил апостол, - остерегайтесь производящих деления и соблазны, вопреки учению, которому вы научились».
    Не люблю новояза, но «аура» у ведьмы, несмотря на её уверения, действительно, чёрная. Недаром «чёрными» людьми их называли на Руси и во все времена старались изолировать от общества (так, например, из «ссыльных волхвов и прочая» образовалась Чернянка). Искусство их было «чёрной магией», а спознавшихся с ними людей анафематствовала Церковь.
    Словом, взял я ноги в руки, и, отлепив свою фотографию от иконы, расстался с Натальей Ивановной, думаю, навсегда.
Кажется, я начинаю прозревать, откуда все мои беды.
    «... Нас  засекли ОКОДовцы (оперативная комсомольская дружина), несущие службу возле храма. «Конец, - резюмирует Фефел, - без вызова на ковер к  декану теперь не обойтись». Накаркал длиннотяпый. Новое дело по моему отчислению из студентов с этого и началось. Не помогли уверения о том, что я собирал материал для антипасхального рассказа. Речь в нём, помнится, шла о внуке некоей бабки, раздавленного толпой в церкви при освящении куличей, через что сия бабка и отошла от Веры. Чертовски талантливый рассказ, растиражированный впоследствии на республиканском радио и в газетах...» (из книги «N-ская дурь»).
    А священник так и не приехал. Что ж, на всё есть Промысел. Этот репортаж  тоже грозит быть неоконченным. Они, наверное, радуются, глядя, как мы с Митей поверженно бредём по деревенской улице. Усугубляет нашу беспомощность и отсутствие попутных машин. Митя уходит пешком: пять километров до соседней деревни и более  оживленной трассы - чепуха для молодого человека. Его подгоняют бесы. А я остаюсь один. Точнее, лицом к лицу с закатным солнцем.