Ещё в IV в. до Рождества Христова было известно, что народное воспитание всегда соответствует характеру государственного строя, его целям и охраняемым принципам – религиозным либо атеистическим. Вся последующая история цивилизации многократно подтвердила это правило. А сформировал его создатель афинского лицея и греческой науки Аристотель. Связь государства и школы такова, что содержание педагогики не только отвечает формам государственной власти, но и само способствует наилучшему утверждению этих форм. Не стоит и доказывать, что цели государственной политики народного образования в каждом случае провозглашаются самые благие и, по преимуществу, нравственные. Как же случилось, что сегодня и Россия, и весь мир – такой древний, мудрый и опытный – вдруг оказалась перед лицом глобальной духовной катастрофы, сдерживать которую не смогут ни границы самых что ни на есть цивилизованных, технически оснащенных государств, ни школа, ни общество, ни семья?

Семья, церковь
и государство

    «Семья - древнее государством - учит святитель Филарет  Московский:  «Посему жизнь семейная в отношении к жизни государственной есть некоторым образом корень дерева. Чтобы дерево зеленело, цвело и приносило плод, надобно, чтобы корень был крепок и приносил дереву чистый сок».
    Святые отцы христианской церкви не считали языческий мир исключенным из Божьего Промысла и божественных забот. Святость семьи, домашнего очага, аскетизм семейной и общественной жизни исповедовали лучшие годы античного мира, Смысл аскетики - вовсе не пассивность, но действие. Глагол «аскео» означает: обрабатывать, упражняться, заниматься, стараться. По рассказу Плутарха, римский сенатор Катон Старший, имея ученого раба, не доверил ему воспитание сына, но сам обучал мальчика грамматике и праву. Более же всего учил своим примером, как ездить верхом, владеть оружием, переносить лишения, холод и зной. Учил, как вести себя среди людей, как входить в понимание государственных забот. При этом всякий поступок, который бы мог осквернить душу ребенка, сурово пресекался. Будучи цензором, Катон исключил из сената некоего Манлия только за то, что он среди бела дня вздумал в присутствии дочери поцеловать собственную жену
Первое известие о римских школах относится к 449 году до н. э. Они уже есть во всех маленьких городах. Государство-республика в это дело никак не вмешивалось - ни поощрением, ни запрещением, ни хотя бы надзором. Отец сам решал, доверить ли школе ребенка.
    В широком смысле, школьное образование становится делом органов местного самоуправления городов (муниципалитетов), которым цезари помогают своими частными пожертвованиям. Но право назначения (аттестации) преподавателей в общественных школах (всецело) принадлежит императору и назначаемым им лично журналам.
    Как видим, здесь сохраняется подобие неприкосновенной семейной власти отца. Крещение Римской империи произошло, подобно прозрению Савла, практически мгновенно на всей огромной территории государства, вместившего в себя десятки племен и народов.
Обращение Рима совпало с перенесением его столицы в Константинополь (330 г.). Когда же за отступничество Юлиана и многочисленной ереси Божий гнев попустил нашествие гуннов и падение Западной империи, то и в пришедших ей на смену национальных монархиях Церковь заняла подобающее место. Феодализм сохранил практически без изменения муниципальную систему управления. Во многих независимых от феодала городах епископы возглавили городские общины - а значит, и систему народного просвещения.

Похищение Европы

    Исторические сведения о русских школах скудны. Вплоть до XVII века, когда святитель Димитрий Ростовский устроил первые народные школы. Существенно то, что характер народного просвещения в Руси - государстве изначально складывается как церковный и семейный. Церковным было искусство, начинателем которого стал преподобный Алипий-иконописсц, печерский монах. Христианизация разом охватила все общественные структуры, начиная от семьи. Вспомните Поучение Владимира Мономаха своим детям. объединившее в себе основные положения Ветхого Завета («Начало премудрости - страх Господень»), Благой вести (учение о «милости») и православного государственного домостроительства. Все это скреплено примерами собственной жизни: «Что надлежало делать отроку (слуге) моему, то сам делал - на войне и на охотах, ночью и днем, в жару и в стужу, не давая себе покоя... И за церковным порядком и за службой сам наблюдал». Как видим, княжеское (а в дальнейшем - царское) воспитание включает в себя начатки понимания необходимости ограждения не только нравственности, но и самой Христовой Церкви.
    Покуда   хранительницей грамоты и нравственной проповеди выступала Церковь, воспитание нравов непосредственно через семью было наиболее благотворным и эффективным. В ответ на проповедь церковью аскетического идеала русское общество создало в конце XV века «Домострой» - чудный памятник того, насколько этот идеал вошел в плоть и кровь русского народа. Своеобразный мирской устав семейной жизни и общественной жизни «по заповедям Господним и отеческому преданию». Многие положения Домостроя вошли в законодательный сборник 1551 года, «Стоглав». Вплоть до XIX века любимым народным чтением остаются жития святых, а также разнообразные Прологи и Цветники - сборники нравоучительных примеров из жизни, рассчитанные на ежедневное чтение в течение года в семейном кругу. Итак, мы видим, как и «Семья - малая церковь» (ап. Павел) и «Дом» - государством возводятся по одному образцу
    Можно считать, что от первой попытки святого равноапостольного князя Владимира организовать в Киеве школу для подготовки священников из детей знати, вплоть до середины XVII века, государственных школ, как таковых, на Руси нет. Все образование остается либо семейно-церковным, либо монастырским, либо специальным (учение ремеслу). Бурное развитие школ, начиная с реформ Петра, - вопрос достаточно изученный. Много говорилось о том, что эти школы подверглись резкому обмирщению, влиянию западной культуры и даже возникали школы инославные (Тредиаковский, например, учился в Казани у иезуитов). Западные искусства и философия все более проникают и утверждаются в русской среде. К середине XIX века дехристианизация просвещения идет полным ходом, становится все более планомерной.
Можно сказать, что православный «ренессанс» славянофилов и почвенников - это последняя, отчаянная попытка что-то предпринять ввиду угрозы гибели русской державы.
    Еще в 1875 году на конференции Верховных советов масонства в Лозанне было принято решение о постепенном исключении отовсюду христианской символики и разрушении путем пропаганды веры в бессмертие души. В точном соответствии с формулой: «воспитание - функция общественного строя». Новый же, надгосударственный строй - «Соединенные штаты Европы» - был провозглашен незадолго до этого (в 1867 году) Бакуниным и Гарибальди.
    В 1877 году конвент ложи «Великий Восток» ратовал за отделение церкви от государства и школы - от церкви. А в 1917 году, сразу после подготовленной при участии российского филиала этой ложи (Некрасов, Чхеидзе, Гучков, Керенский и др.) Февральской революции, Временное правительство издает приказы о передаче церковно-приходских школ министерству просвещения.
    В 1929 году Конгресс Международной лиги франкмасонов создает т.н. педагогический «Комитет действий за мир», который ратует за изъятие из школ учебников патриотической направленности (программа Сороса в России!).
    Следующий шаг - отделение школы от семьи и родителей от детей. Разрушение самой семьи в двадцатые годы - это колонии НКВД для малолетних. Сегодня - правовой беспредел ООНовских организаций. Не так давно специальная комиссия ООН осудила власти Великобритании и Северной Ирландии за то, что там родители имеют возможность решать, будут ли их дети посещать занятия по сексуальному воспитанию в школе. А вот, например, известная порнозвезда, явно в кощунственных целях взявшая себе псевдоним Мадонна, заявила, что эротические клипы в собственном исполнении своей дочери смотреть запрещает, и определила ее в абсолютно закрытую английскую школу.
Вот она где, правда-то!
    Последняя ступень - детоубийство. Сегодня в России, при попустительстве власти, ежедневно убивают путем аборта 13 тысяч ни в чем не повинных, еще не родившихся младенцев - население целого городка. Шесть миллионов в год. Куда там царю Ироду до нас!
Совершенно ясно, что решение вопроса лежит в иной области, нежели культурно-технологической. Ведь именно «культурно-секуляризаторская» деятельность Запада служит «освобождению» человека от Бога.
    Этот вопрос - государственный. «Родители имеют право приоритета при выборе образования для своих малолетних детей», - гласит статья 26, п.2. Всеобщей декларации прав человека 1949 г. Сегодня в Российской Федерации недостает законодательного обеспечения этих прав, признания русских школ и православных школ государственными, наравне с существующими турецкими, еврейскими и др. Недостает запрета на все, мешающее этому международному праву семьи. В том числе навязанного нам сексуального развращения в СМИ, школах и порнографии, от которого можно спрятаться только в тундру. Недостает ответственности властей перед Богом и людьми.
    По российской Конституции, президент и органы местного самоуправления (земство) не принадлежат к системе разделения властей - западной выдумке с целью власть ослабить. Всю «среднюю часть» занимает либеральная бюрократия, противная народу и власти, занятая своими шкурными вопросами. Будущий президент-христианин (другого не надо) в вопросах школы и воспитания должен ориентироваться впрямую на земство, минуя бюрократию, даже губернскую. В соответствии с этим система налогов должна быть перераспределена в пользу земства так, чтобы она соответствовала реальным социальным благам, получаемыми взамен (образование в т.ч.). Реальной земской базовой единицей в деле воспитания и образования может стать только церковный приход. Сегодня создана Комиссия по взаимодействию школы и церкви, во главе которой стоят замминистр образования Шадриков и митрополит Солнечногорский Сергий. С кем, как не с приходами, работать этой Комиссии?
    Возрождение православных школ не компенсирует деградации. Меняются учебники. Исчезают целые предметы. Сперва «Государство и право», а затем и «Правоведение», замененное на «Граждановедение», в котором понятие государства стало весьма относительным. Меняются методики и методисты. В учебники «Граждановедение» Соколова «душеводителем личности» объявлен Остап Бендер, а в учебнике Долуцкого «Отечественная история, XX век» исторические факты заменены литературными: события истории предлагается оценивать по песням Окуджавы и рассказам Зощенко. Нужна переработка добротных базовых, изобилующих фактами учебников советского времени с точки зрения православия. Такой опыт уже есть, причем применялся он вашим покорным слугой ни в какой не гимназии, а в обычной средней школе. А в качестве дополнительного задания пятиклашки писали сочинения по 4-й Книге царств и Книге пророка Ездры (Кир и персидские войны). С благодарностью вспоминаю, как в 50-е «сталинские» годы нас, третьеклашек, учили нравственному смыслу истории (Рим развратился - потому погиб). Только церковь обладает абсолютным знанием. Одна наука не может быть источником мышления. Все относительные знания из области науки и правовых отношений могут и должны быть пересмотрены с церковной,   святоотеческои точки зрения. Чтобы решить проблему, которую поставил еще Аристотель, «Существуют разногласия - ради развития добродетели, или для достижения лучшей жизни должны учиться молодые люди... Не выяснена также и цель воспитания - развитие ли умственных способностей, или нравственных качеств», - пишет про наши дни Аристотель.
Юрий  ИСАТОВ.
(из журнала «Русский дом»).

    Поздняя осень. Третий день размывает проселки мелкий колючий дождь. Черные сосны вдоль дороги возвышаются вековой каменной стеной. Движок «Урала» надсадно гудит, тяжелые комья глины разлетаются из-под колес, словно снаряды. Пятый день колесим по лесным ярославским дорогам. Учения. Водитель - ушастый сержант-юнец с вологодским говорком недовольно молчит. Не спим уже двое суток, одежда не просыхает. Сумерки. Лес вдруг заканчивается. За окном мелькают серые покосившиеся избушки, впереди, на фоне серого неба, черный силуэт черной колокольни.  Двигатель последний раз чихает, и мы замираем посреди огромной лужи. С ужасом разбегаются в разные стороны одичавшие в глухомани гуси. Грязным пальцем вожу по квадратам карты, силясь отыскать сей населенный пункт. Ага! Деревня Подмоклово. Тридцать дворов, телефона нет, ближайшее отделение связи в двадцати километрах, расположена на берегу Волги. Разрушенный храм XVIII века. Вполне исчерпывающая информация.
    - Саляра закончилась, товарищ капитан, - водитель виновато пожимает плечами, - вроде полные баки были. Черт знает что!
Выпрыгиваю из кабины и погружаюсь по щиколотку в гнусную жижу. Как я ненавижу это время года! Бредем с моим юнцом вдоль останков забора, пытаясь разглядеть свет в каком-нибудь окне. Света нет. Лишь в двенадцатой по счету избе обнаруживаем признаки жизни. Окна, кроме одного, заколочены. Рядом с хижиной бездонная шахта колодца с «журавлем». Средневековье. В дверь колотим ногами. Долго колотим.
    - Что разбуянились, вояки, - в проеме появилась почти прозрачная тень старика, - носит вас на ночь глядя.
    Подкручивает фитилек керосинки и оглядывает наши небритые нелепые физиономии.
    - Война что ли началась? Так я уже под призыв не попадаю. Старый.
    - Извини, отец.  Завязли мы тут у вас в деревне. Переночевать пустишь? Пятый день в машине ютимся, ноги уж не разгибаются. Да и с топливом проблема.
    - Заходите, коль пришли. Всё равно больше никто не откроет. Народ у нас тут гостей не жалует. Любых...
    Отсылаю водителя за сухпаем. Будем угощать хозяина просроченной армейской тушенкой и кашей. Тут же на крыльце стягиваю тяжелые от налипшей глины сапоги и шлёпаю босиком по гладкому полу в тепло жилища. Оглядываюсь. Всего одна комната. Кровать, стол, несколько грубых тяжелых табуретов, лавка - всё нехитрое имущество. И печь... Славная такая печь, как в сказке. И икона в углу. Старинная, наверное.
    - Что застыл, как истукан? В избе что ли никогда не был? Садись.
    Пришел Володя с вещмешком. Совсем мокрый. Радостно сообщил, что на дворе идет снег с дождем. На то и ноябрь...
    Егор Кузьмич неторопливо, размеренно подкладывает в печь дрова, смотрит из-под нахмуренных бровей на нас, согревшихся и разомлевших. Варит для нас кашу из окаменевшего брикета. Запах по избе плывет неземной, ещё бы - пятые сутки на сухарях и тушенке.     Сержантик мой совсем плох - глаза слипаются, голова валится на плечо.
    - Ложись, сынок. Лучше недоесть, чем недоспать!
    Старик бросает на широкую лавку старое ватное одеяло. - Подушек, извини, нет.
    Через несколько минут молодой уже спит без «задних ног».    Спит и сопит. Наверное, видит во сне дом. Хотя вряд ли. Намаялся.
- Давай ужинать, парень. Все готово.
    Достаю из вещмешка армейскую фляжку со спиртом. На столе уже дымится каша. Выпиваем, не чокаясь, молча. Торопливо закусываю горячей перловкой, обжигая небо, давлюсь паром. Тепло разливается по жилам. - Вот теперь совсем хорошо. Теперь можно и за жизнь поговорить.
    - А что, Кузьмич, много в деревне людей живет? Как-то пусто всё кругом.
    - Пусто..., - старик задумчиво смотрит на меня, запустив пятерню в свою густую шевелюру.
    - Пол-деревни прошли -  никого, кроме гусей обмороженных.
    - Пять дворов осталось. Один я - местный, да девять бичей приезжих.
    -  Каких бичей? - спрашиваю недоуменно.
    - Из столицы переселенцы. Квартирки свои пропили в Москве, теперь здесь умирают медленно.
    - А местные-то куда подевались? Ну, молодежь, понятное дело, в город, а старики?
    - Да не было здесь уже лет тридцать никакой молодежи. Стариков схоронили давно... Последнюю бабку лет пять назад Да вот ещё...
    Кузьмич замолкает и, глядя немигающими белесыми глазами на пламя керосинки, о чем-то думает. Я слушаю, как дождь барабанит в окно. Настойчиво. Словно хочет, чтобы впустили его в дом. Дрова в печи трещат несмело, почти испуганно. Странное место.
    - Люди у нас пропадают. - Нарушает молчание старик. - Понимаешь, солдат?
    - Как это пропадают? Уезжают, может, куда? К родственникам, например, или в райцентр за продуктами. Магазинов-то у вас в деревне явно нет!
    - Да какие там родственники! - Егор Кузьмич машет рукой. - Какие у бичей родственники. Каждые девять дней пропадают. Уже четверо.     Последний - сосед. Уже как восемь дней назад. Его гусей видели...
    - А может, старик, нечисть какая-то завелась у вас! - пытаюсь шутить я. - Болота-то вокруг какие. И лешие здесь, и водяные, и прочие страсти.
    - Зря смеешься, пацан. Думаешь, при погонах, так черту рога наломать можешь, - суровеет Кузьмич. - Я вот войну прошел. Не один десяток лет учителем в школе городской проработал. Всякое видел, а страшно. Говорю тебе - что-то не ладно здесь.
    Разливаю в стаканы остатки спирта. Выпиваем. Обычно хмельной-то я смелый. Сегодня не мой день. Чувствую, как   неприятный холодок ползет по спине. Пытаюсь сменить тему.
- Егор Кузьмич, вот ты, бывший учитель, а значит - человек образованный. На моей карте указано, что храм у вас в деревне древний. Сколько уже лет разрушенный стоит?
    - А как после революции разграбили, так и стоит. Пытались под клуб приспособить, говорят, потом - под склад. Это когда ещё колхоз был.
    - А реставрировать пытались? Старина ведь, культурное наследие...
    - Пытались лет пятнадцать назад. Приезжали шабашники. Леса поставили даже. Да только спились за лето, а один тогда и вовсе пропал. Разбежались... Говорю тебе, нехорошее это место.
    - Вот осенью люди у вас пропадали, а ты никуда не заявил. Бывает же здесь участковый? Человек ведь не муравей, - сопротивляюсь я.
    - Года полтора назад приезжал бичей по фотографиям преступников сверять. Ему тогда пол-года до пенсии оставалось. С тех пор не было никого. Вы первые. Уезжать вам отсюда надо.
    - Ну, ты, дед, страстей нарассказывал.  Просто мистика какая-то!
    - Всё! - отрезал Кузьмич. - Спать будем. Живо на печь!
    Залезаю на печь, натягиваю до самого подбородка огромный и вонючий овчинный тулуп. Тепло. Устал, а спать не спится. Мысли мечутся в голове. Роятся, как пчелы. Лежу и думаю. Думаю и вспоминаю. Воздух в избе пропитан запахом лесных трав и прелых солдатских портянок.
    ...Вспоминаю одну замечательную историю, рассказанную армейским приятелем. Служил он тогда в Прибалтике. Только вывели часть из Германии, жили в вагончиках. Пришел с дежурства, махнул «полтинничек», поставил на плиту вчерашний ужин, да и уснул. Проснулся от того, что кто-то стоит рядом и за рукав тянет, мол, вставай, служба зовет. Пригляделся - дедок стоит, белый весь такой, почти прозрачный, борода до пояса, глаза ласковые такие. Выскочил мой дружок на улицу в исподнем и только тут и проснулся. Дым из вагончика коромыслом валит. Как только жив остался? Я ещё тогда пошутил: «Ты, часом, «полтинник» с поллитрой не перепутал?». ...Вспоминаю полкового замполита нашего покойного. Год назад на учениях погиб. Током убило. Антенной за ЛЭП зацепились, вылез проверить, почему электроника в машине отказала, оперся руками о бампер. Нелепая смерть. Мужики говорили, мол, ходит замполит по штабу и заглядывает в кабинеты - не пьют ли офицеры водку в служебное время.  Говорили, что есть очевидцы. Я тоже верил. Покойник ведь был атеист и безбожник.
    ...Вспоминаю... Вспоминаю и засыпаю. Снились мне, конечно же, кошмары - рваное серое небо, серое и бездонное, голые кривые деревья, вороны без глаз, Азраил и ещё черт знает что...
    - Командир, - кто-то пытается стянуть с меня тулуп, - командир, пора.
    Мой подчиненный, выспавшийся и довольный, уже готов дальше служить Родине.
    - Саляру в соседнем доме нашел. Целую бочку. Уже и заправился. Ну, вы и спать горазды, товарищ капитан.
    - А хозяин где? Смутно припоминаю ночной разговор.
    - Нет никого. Я рано проснулся. Каша на столе, горячая. Дверь на запоре, а деда нет. Чудеса!
    Одеваюсь в сухую, но колом стоящую форму и выхожу во двор. Лужи покрыты тонким пергаментом льда - за ночь подморозило. В деревне тихо. Мертво. Даже петухов не слышно. «Урал» вздрагивает и, словно ледокол, взламывая первый лед, выползает из подмокловской лужи. Надо выбираться к своим. В зеркале заднего вида пытаюсь уловить хоть какое-то движение на удаляющейся улице. Ничего.
    P.S.
    Говорят, ребята из соседней части были в Подмоклово через день после нас, ходили по деревне, заглядывали в избы. Были и в той самой. Дверь раскрыта, печь холодная. Хозяина никто не видел.
Александр БОГДАНОВИЧ.