Удивительно, но вся его судьба связана с красными календарными датами. Родился чуть ли не в один день с Октябрьской революцией - 8 ноября, в том же семнадцатом году. На войну, Великую Отечественную, его призвали в сорок первом, накануне

9 мая - будущего всенародного праздника Победы. Жестокие ранения получил

23 февраля - в день рождения Красной Армии. И таких совпадений по жизни этого, в общем-то, простого и ничем, казалось бы, непримечательного человека раскидано немало.

Он принадлежит к старинному казацкому роду Панкиных, что ведет свое происхождение согласно семейным преданиям от тех воеводских дружинников, «государевых людей», которые четыреста лет назад причалили на стругах к крутому обскому берегу, поставили из этих же стругов первые дома, крепость-острог, первую церковь и назвали сей град Сургутом.

Панкины жили не только в уездном городишке Сургуте, но и в появившихся на стыке прошлых веков селах и деревнях по Оби. Как правило, сургутяне были люди зажиточные, крепкие хозяева: кормила тайга, кормила великая Обь.

Панкины разные были: яркие, самобытные, хваткие. Дед нашего героя, Василий, прожил сто шесть лет и почти до самой смертушки ходил бить зверя, ездил на рыбацкие «пески» - так раньше назывались рыбоугодья. Общим у всех Панкиных было, да и теперь остается, трудолюбие.

Старая семейная фотография двадцатых годов, от которой веет атмосферой тех лет. Настоящий бравый казак: усы скобкою, смелый, независимый взгляд, прямая, горделивая осанка - отец Василий Васильевич Панкин. Рядом юная его жена Анна Ивановна. И многочисленное потомство: пятеро сыновей и лапочка-дочка.

В детских лицах проглядывает несомненное фамильное сходство: крутые упрямые лбы, твердый взгляд широко распахнутых глаз. И вот он, Клавдий Панкин, в надежном семейном кругу, еще ничего не подозревающий не только о красных датах, но и вообще о жизненных превратностях, что подготовила судьба и ему, и всем Панкиным. Да что там Панкиным - всему Сургуту, всему народу русскому в ХХ веке.

В кровавых разборках красных и белых Панкины не участвовали, они скромно и тихо растили детей, ставили дом, рыбачили, в поте лица добывая хлеб свой насущный. День шел за днем, год за годом, и казалось, никакие бури века не всколыхнут этой спокойной заводи.

Клавдий учился в Омске, в машиностроительном техникуме: в Сургуте уже была построена консервная фабрика, машинно-тракторная станция, где требовались рабочие руки, знающие новые ремесла. И тут впервые жизнь показала пареньку свою жестокую хватку.

До затерянного среди сибирской тайги Сургута война с японцами докатилась в виде политинформаций, на которых должны были присутствовать и стар и млад. Василий Васильевич Панкин, отец Клавдия, помнил еще первую русско-японскую войну, закончившуюся позорным поражением царизма. Скручивая цигарку, Панкин-старший буркнул в прокуренные усы: «Погодите ужо, покажут вам япошки!». Конечно, было в этих словах больше предостережения, чем угрозы.

Однако шел тридцать девятый год - не отреагировать на эти слова было нельзя, и отцом занялись «органы», пригрозив, что если не будет держать язык за зубами, то узнает места не столь отдаленные, хотя Сургут и сам прочно обзавелся репутацией ссыльного места на весь ХХ век. Угроза оказалась нешуточной: на Василия Васильевича Панкина навесили ярлык «врага народа», а дети его стали соответственно «вражьими» детьми. Судьба его долгие годы была неизвестна родным, пока уже в наши времена не был опубликован в окружной газете так называемый «Югорский лимит» - списки осужденных и расстрелянных в Самарове в тридцатые годы.

В далеком Омске в машиностроительном техникуме некоторые студенты с «запятнанной» репутацией стали исчезать по одному. Клавдий Панкин не стал дожидаться вызова в кабинет директора и ареста. Юный северянин встал на лыжи и покинул Омск.

В это трудно поверить, но сотни километров, отделявшие от родного Сургута, он прошел пешком, на лыжах. Конечно, были тогда геройские переходы лыжников, посвященные большим событиям в жизни советского народа. Но при этом шли хорошо подготовленные и экипированные большие группы, за передвижением которых следили и были готовы в любой момент прийти на помощь.

Анна Ивановна, увидев на пороге сына-студента, совсем не удивилась, поняла все сразу. Запоздалая тревога: «Как же так, ведь погибнуть мог?!» - ушла сразу. Клавдий так и не стал инженером. Впрочем, он всегда хорошо учился, прекрасно рисовал, музицировал: знаменитый сургутский педагог-просветитель Аркадий Степанович Знаменский сам занимался с одаренным мальчиком, оценив не только его музыкальные и художнические способности, но и врожденную деликатность, доброжелательность. Эти отношения учитель и ученик сохранили на долгие годы, до самой смерти Аркадия Степановича.

Вот и стал Клавдий учителем младших начальных классов, правда, не в Сургуте, а в Пилюгино - небольшой деревушке километрах в тридцати, на левом берегу Оби. Здесь и повстречал учитель Клавдий Васильевич свою судьбу. Она подошла к нему в облике семнадцатилетней Галины Кушниковой, с двумя тугими косичками за плечами, смешливыми искорками в глазах - и застенчивый интеллигентный учитель превратился в казака, которому ничего не стоит выкрасть девчонку «вместе с забором», благо что в родне у Панкиных такие случаи были.

Тогда у всех сургутян были уличные прозвища. Клавдия, например, звали Грачом - за черные кудри и яркие карие глаза. Галину Кушникову наградили кличкой Глащиха: дед ее был известный на всю округу купец Глазков. В семье, хоть это и не принято было в те времена, даже опасно, втайне гордились своим прошлым, берегли семейные реликвии, семейные традиции. Одну из них - уважительные, теплые отношения в семье, начисто лишенные какой бы то ни было «простонародной» крикливости, грубости, Галина Андреевна принесла в новую семью - семью мужа.

На грозную Великую войну братьев Панкиных - Петра, Геннадия, Клавдия призвали в мае сорок второго, когда еще не обозначился поворотный момент в ее кровавой истории и фашистская Германия не отказалась от кичливых планов покорения нашей страны до самого Урала, считая поражения первого года войны случайными неудачами. Но уже развеяли миф о непобедимости врага советские дивизии, уже смертельно боялись гитлеровцы наводивших на них ужас воинов-сибиряков.

«Белой смертью» называла немецкая пропаганда 42-ю стрелковую бригаду, державшую оборону под Ленинградом. Облаченные в белые маскировочные халаты лыжники с автоматами и пулеметами совершали глубокие вылазки в тыл врага, приносили ценные разведданные.

Здесь Клавдий, разлученный с братьями, повстречал земляка-сургутянина Гену Захарова. Командир батальона, куда попал Клавдий, сразу приметил и умение новичка ходить на лыжах, его выносливость, меткость при стрельбе: отец всегда учил сыновей попадать белке в глаз, чтоб не портить шкурку.

Первым делом Панкин «направил» лыжи: так подогнал их под себя, что их немедленно «увели». Добродушно посмеиваясь, северянин взялся за следующую пару лыж, потом за другую... Его всегда выбирали в разведку: чуткий слух Клавдия улавливал малейший шорох, причем отличал, например, падение снежного кома от шума, произведенного человеком.

Уже на войне Клавдий Панкин хорошо постиг ее главное искусство. Оно не только в том, чтобы бить врага, ведь умереть в бою не страшно, вот ведь какая штука. Умение выжить в самом пекле боев гораздо важнее для солдата. И кто знает, счастливая ли доля солдатская сопутствовала Панкину на полях Великой Отечественной, а может, наука бить врага, заложенная в сибиряках на уровне инстинкта, но жестокая необходимость оставаться в живых настолько полно им была усвоена, что не позволила погибнуть. Неслучайно своим ординарцем командир батальона назначил именно Клавдия. Что не уберегло его от боев.

...Вернулись ни с чем разведчики: нужен отвлекающий маневр, сказали. А что значит отвлекающий маневр? Это когда горстка смельчаков где-то на фланге отвлекает на себя силы противника, в его обороне возникает брешь, через которую и просачиваются разведчики.

Операция удалась, но какой ценой!.. Разведчики ушли глубоко в тыл врага, а убитые и раненые бойцы остались лежать под кинжальным огнем противника. Их нужно было вытащить, и Клавдия с другими солдатами послали выручить ребят.

Они доползли до пулеметчиков - и тут словно гора обрушилась и придавила Клавдия, надолго погрузив его в забытье. Друг вытащил его, тяжело раненного, потерявшего немало крови, через несколько часов, уже ночью, уложив на две лыжины, словно на санки, и десятки километров «вез» его в часть.

Когда Клавдий очнулся, над головой качалось морозное звездное небо, а впереди смутно угадывалась фигура в белом маскхалате. «Жив?!» - скорее изумленно, чем радостно, подумалось - и вновь черная спасительная яма забытья.

Сначала он учился сидеть, потом стоять, ходить - с костылями: прострелены были шея, руки, нога. Незаметно пришла весна, Клавдий, отрывая новый листик календаря и глядя на распускающиеся за окном госпиталя пушистые вербные сережки, прикидывал: «А в Сургуте еще метели гуляют... А у нас сейчас Обь еще подо льдом лежит... Вот теперь реки и на Севере вскрылись, ледоход, через пару недель пароходы пойдут».

И еще одно удивительное совпадение: израненные солдаты Панкины вернулись в Сургут одним пароходом. Разноголосый шум черномысовского причала, крики, пестрота лиц, среди которых Клавдий сквозь застилавшие глаза горячие слезы пытался найти лица родных, своей Галочки. И гулкий стук его костылей о доски причала.

Он заново учился ходить - без костылей: сначала без одного, затем и другой отбросил, подвергая себя мучительным тренировкам. И все увереннее владел телом, тверже стал его шаг, прибавилось сил.

Дед Андрей Кушников поставил им с Галей дом - на углу улиц Февральской и Мостовой. Небольшой, всего из двух комнатушек, он стал их первым семейным гнездом. Это потом он превратился в высокий, светлый - только в зале было пять больших окон, на которых всегда стояли цветы. Этот дом они строили сами, все вместе.

Один за другим рождались их с Галей дети: Игорь, Петр, Виктор, Галина, Таня. На фотографии тех лет Клавдий Васильевич с Галиной Андреевной с кучей детей и друзей за праздничным столом. Свежий ветер вздувает парусом белые занавеси на окнах, на столе умостился самовар - и бесчисленное множество чайных чашек: нелюбовь к спиртному у Панкиных в крови. Счастливые молодые лица, спокойная уверенность, что завтра будет лучше, чем вчера, - вот чем жила эта большая, дружная семья.

Говорят, мера счастья измеряется мерой его ожидания, а мне кажется, что счастье вообще неуловимо, неосознаваемо, и только спустя годы и годы понимаешь, что вот он был, миг счастья, ан не вернешь. Панкины не ждут призрачного завтрашнего счастья - живут сегодняшним днем.

Каждое поколение входит в жизнь по-своему, но всегда в основе закладывается пример, память, опыт отцов. К главным чертам всех Панкиных относятся жизнелюбие, полнота восприятия, привычка не сидеть без дела, передаваемая из поколения в поколение. Именно из детства, когда во многом определяется характер, вынесла преклонение перед трудом одна из дочерей фронтовика - Галина Клавдиевна.

- Галь! - будила ее на зорьке мать. - Вставай, дочка, помоги, не успеваю я.

Сколько ей тогда было? Семь, десять, двенадцать? Пололи, косили, выгоняли корову, кололи дрова, содержали дом младшие Панкины, которые росли, как всегда, у дел. И узнавали их всех опять по крутым лбам и упрямым складкам рта: глядь, это же Панкиных дочь, вылитый отец!

Да, выросла Галина Клавдиевна у земли, у крестьянских забот, а стала - экономистом, заместителем начальника департамента по инвестициям и финансовой дисциплине (появилась такая властная структура в Сургуте на исходе ХХ века). Все, что было заложено родителями: те добрые семена трудолюбия, уважения к людям, ответственность, чувство долга, все, что посеяла школа, умные, добрые книги - все, все легло в хорошо возделанную почву.

Коренная сургутянка, урожденная Панкина - Галина Клавдиевна Агапова уважаемый в городе человек, прекрасная жена и мать. Сын Дима учится в Сургутском государственном университете, совсем скоро появится невиданная еще в семье профессия врача. Дочь Ольга пошла по стопам матери - стала экономистом.

Ну а дедушка Клавдий (у него семеро внуков и трое правнуков) все так же улыбчив и приветлив с людьми, и никакие катаклизмы, природные или общественные, не меняют его доброжелательного отношения к людям. Правда, у бывшего Грача давно не осталось черных кудрей, но 82-летний ветеран смотрит по-прежнему зорко. После ранения он плохо слышит, но малейший шум на лестничной клетке заставляет его выглянуть из-за двери: что там происходит?

Как-то в почтовом отделении на Северной улице увидела и Клавдия Васильевича. Пожилые люди, взвинченные сообщением, будто денег мало и пенсии «на всех не хватит», яростно отпихивали друг друга от заветного окошечка. Клавдий Васильевич, молча улыбаясь, наблюдал из очереди за ажиотажем. Я не выдержала: пропустите, пожалуйста, участника войны, ему трудно стоять! Мой «протеже» отнекивался: да ничего, дескать, постою. Но очередь уже молча расступилась перед ним, и кто-то полувиновато оправдывался: что же он не сказал, что ветеран войны?

Вот так всегда: солдат второй мировой, простой сургутянин Клавдий Панкин никогда не пройдет без очереди. Грудь фронтовика не увешана яркими наградами, подозреваю, все по той же причине сверхскромности. Его не приглашают на праздничные мероприятия: здоровье уже не то, да и реалистичная точка зрения на свое участие в величайшей из войн не очень-то в ходу.

Зато обожает деда внук Дима, не без оснований полагая, что здравомыслие, жизненная мудрость самого старшего из Панкиных пригодятся и в третьем тысячелетии.

Как-то услышала из-за дверей квартиры Панкиных-Агаповых упорно разучиваемую фортепьянную пьесу.

- Это Дима, - пояснила Галина Клавдиевна. - В нем вдруг проснулась тяга к музыке, не могла устоять - купила сыну пианино.

Так же, давным-давно, в начале другого века, подбирал на слух мелодии, перебирая струны гитары, дед этого мальчика, Клавдий Панкин. А еще хранятся в семье картины, им написанные: бушующее море, таежная избушка, натюрморт из фруктов. Сочные, яркие мазки, размашистая манера живописи - что еще не успел ты реализовать в своей жизни, Клавдий Васильевич, какие еще таланты проснутся в твоих внуках и правнуках? Ну что же, век только начинается!

Алла ЯРОШКО.

Фото Леонида БЕРЕЗНИЦКОГО.