Солнце уже почти взобралось на кроны пальм (почему-то сосны, видневшиеся из окна, в то утро казались пальмами), когда глаза Митрофанушки открылись и с неосознанной тоскою уставились на окружающий мир. Мир был довольно серый. Впрочем, как обычно по утрам.

Да и впереди, в обозримом будущем, не предвиделось ничего хорошего. Хорошее, Митрофанушка знал это наверняка, бывает только ближе к ночи. А потому как от добра добра не ищут, хорошее никогда не заканчивалось так же, как начиналось, и оставляло после себя лишь невнятную головную боль и печальные мысли о безвозвратно ускользающей юности.

Наш герой, кстати, был в самом расцвете этой самой юности и на закате ее студенческой поры, то есть пребывал в счастливом элитарном состоянии старшекурсника, а потому мог позволить себе небывалую роскошь - почтить лектора своим присутствием ближе к концу его выступления.

Наконец Митрофанушка справился с джинсами, запихнул в рюкзачок свою потрепанную универсальную тетрадку и целенаправился в институт. Прилагать ему особых усилий не пришлось - ноги сами, по инерции двигались по заданному вектору. Все дороги почему-то вели Митрофанушку исключительно в институт.

Если кто и подумал, что Митрофанушка был дурак, то глубоко и непоправимо ошибся. Митрофан Сковородкин обладал редким даром: «да» и «нет» он говорил там, где надо, где не надо - мудро молчал. А паче всего прочего умел очаровать преподавателя. И кто его знает, как ему это удавалось при такой-то внешности.

Далекие предки Митрофанушки в отличие от других представителей рода человеческого произошли не от обезьян, а скорее от аллигаторов. Ан нет! Там стишки невзначай к контрольной припишет - милые такие, романтические. Тут пошутит удачно, разрядит обстановочку. А главное, Карнеги ведь не зря про это столько написал, улыбаться надо - добро, широко, искренне.

Пока мы тут рассуждали, переступил Митрофанушка порог заветной альма-матер и совсем уж было взялся за ручку двери в аудиторию, как вдруг впал в столбняк: герою нашему явилось видение. Видению было восемнадцать лет от роду. Косы светлые, глаза ясные и голубые - как блюдечки из любимого маминого сервиза. Мучило-морочило видение Митрофанушку уже с полгода, а являлось, как правило, по утрам, но не везде, а только в местах, где есть зеркало.

А столбняк с Митрофанушкой случился по той причине, что видение русокосое заговорило, и не просто заговорило, а обратилось к нему непосредственно. «Ну, что глядишь? - говорит. - Помог бы лучше - сумочку подержал. А я пока волосы поправлю. Тебя ведь Митрофаном зовут? А я Танюша. Кстати, ты почему не на лекции?» - «Я?», - растерялся Митрофанушка. Старшекурсникам ведь такие вопросы не задают. «Конечно, ты. А кто же еще?». А Митрофанушка-то и не знает, что отвечать. В голове его, с утра туманной, одна мысль: как бы признаться чудесному видению, что души в нем не чает. «Знаю, знаю, что скажешь, - не дала ему додумать Танюша. - Несерьезный ты, Митрофанушка, человек!». За-смеялась и исчезла, словно в воздухе растворилась.

После этого случая Митрофан Сковородкин сильно изменился - на пары стал приходить вовремя, книжки ученые иногда почитывать. И институт на четверки-пятерки закончил. Только просыпался иногда по ночам -Танюшка ему во сне являлась. Подойдет, по голове погладит, как дела, поинтересуется, а под конец обязательно спросит: «А почему это ты, Митрофанушка, не на лекции?» - и смеется все, смеется, словно колокольчик заливается.