Еженедельный номер

«Прощай, мой табор, пою в последний раз!»

Это была большая семья. Место, где они обитали, походило скорее на поселение—огромный двор, усыпанный небольшими хатками. Обитатели этого «муравейника» в районе Сенного базара в Саратове трижды в день собирались трапезничать за одним столом в доме старого цыгана—главы семьи. Даже местные ребятишки прекрасно знали, что друзей-цыганят в это время не докличешься. Но через несколько минут все становилось на круги своя: шум, гам, крики, детский плач. Соседям не позавидуешь! И так каждый день. А потом старый цыган умер. Его хоронили в тот же день, не выждав положенных трех. Гроб через улицу несли закрытый, что вызвало много кривотолков. Маленькие цыганята рассказывали детворе, что деда похоронили вместе с гитарой. Покойник был большой охотник до романсов. На сороковой день после смерти цыгана цыганское поселение загорелось. Причину пожара так никто назвать и не смог. Выгорело все дотла.

Стала рассыпаться и цыганская семья. Самым настойчивым выделили квартиры, тогда погорельцам их давали почти без проблем. Те, у кого были сбережения, купили частные дома. Только старая цыганка не решилась уйти с насиженного, пусть и выгоревшего дотла, места. Сыновья (а их у нее было четверо) работали даже ночью —восстанавливали ей жилье. Вселялись шумно, с песнями и плясками. И вроде бы жизнь снова вошла в привычное русло. От бабушки не вылазили внуки, то и дело наведывались дети. Но это длилось не долго. Сначала умер старший сын, что-то приключилось с сердцем. Меньше чем через месяц погибли в аварии братья-близнецы. И с тех пор дольше чем на пару месяцев смерть не покидала цыганский дом.

Цыганка Клава

С ней я столкнулась случайно: пришла делать материал о работе полиции нравов. Клавка с неумелой вальяжностью посиживала на казенном деревянном стуле и просила «тетеньку-милиционера» отпустить домой. Меня она сразу узнала. Как-никак в соседях прожили почти тринадцать лет. Клавкин внешний вид отметал всякие сомнения по поводу рода ее деятельности. Волосы не первой свежести, познавшие краску всех цветов радуги, свисали паклей. Темные глаза неровно подведены толстющими черными стрелками. Прямо сюрреализм какой-то. Добивали «загадочный» образ путаны белые лакированные туфли с «раскудрявившейся» кожей на каблуках.

Поначалу Клавка обрадовалась: мол, и ты на улице ошиваешься. Начала хвастаться, что за ночь меньше «полштуки» не берет и т.п. Говорила про жениха: богатый он, в солидной фирме работает, из-за него на панель пошла, чтоб было на что шмотки купить.

А как узнала, зачем я в милицию пришла—приуныла. Коротенько всплакнула и давай рассказывать о своем бытье-житье.

Старой цыганки—ее бабушки, уже два года как не стало. Дом, место, где эта большая семья ощущала себя единым целым, пришлось продать. Так что встречаться цыгане стали лишь на похоронах. Вслед за бабушкой умерла Клавкина мать, полгода спустя—тетка. Из детей, старых цыган, в живых осталась только старшая дочь Люся. Внуки обзавелись семьями. Парни женились на русских девчонках и связь с цыганской родней прекращали. К русской женщине ушел и Клавкин отец. С тех пор он своих детей, а их у него трое, не видел. Да они по нему и не тосковали. Старший брат женился и также прекратил все отношения с родственниками. Младший живет сейчас вместе с Клавкой.

Молодая цыганка устроилась сначала продавцом на Сенной рынок. Хозяин, пожилой азербайджанец, постоянно склонял ее к сожительству.

—Надоело! Раз не пойдешь с ним, так он зарплату вдвое урежет. А пойдешь—все равно ни рубля к заработанному не прибавит. А к другому на точку перейдешь, то же самое...

В общем, попала Клавка на улицу. Сначала на Астраханской стояла—все к дому поближе. Спрос упал—перешла на 1-ю Дачную. Сейчас приглядывает новое место. Сутенеры не дают покоя. А она хочет в одиночку работать. Опасно, зато делиться ни с кем не надо.

Сейчас Клавке шестнадцать лет, полтора года из которых она провела на панели.

Интересуюсь делами Есении, ее двоюродной сестры. Неужели не общаются? Раньше были не разлей вода.

—Есенька не наша. Она счастливая. Ей не расплачиваться за чьи-то грехи, как нам.

Клавка нахмурилась и заговорила почти шепотом.

Красавица Есения

Она была им неродной. Есению еще малюткой взяли из детского дома. Люся, старшая из дочерей старого цыгана, не могла иметь детей. По улице ходила молва, что таким образом цыганка расплачивается за свой грех. Под грехом все дружно подразумевали приворот. Иначе связь этой тучной некрасивой цыганки со статным и привлекательным Василием никто не объяснял. Новоявленный отец Есении действительно был хорош собой, к тому же он был русским. Родственников жены навещал с охотой и не мог надышаться на свою Люсю. Без колебаний он согласился удочерить чистокровную цыганку. Девочку назвали в честь героини популярного тогда кинофильма. И имя свое она оправдала. Тоненькая как тростинка, черноволосая смуглянка, была под стать своей киношной тезке. Разве что финал истории слишком уж разный. Души в ней не чаяла вся цыганская семья. То, что Есения — приемыш, держалось в строжайшем секрете. Ей доставалось самое лучшее: одежда, игрушки, сладости. Тем разительнее она смотрелась рядом со своими родственниками-одногодками, которых обычно не баловали, одевая лишь бы во что и кормя тем, что есть, держа в страшной строгости. Приезд Есении для них был настоящим праздником, поскольку вместе с ней неизменно появлялись в доме игрушки и «ротфронтовские» вафли в шоколаде. Впрочем, праздновала тогда вся уличная детвора, которой также изрядно перепадало всяких сладостей.

Только с одним человеком Есения общалась на равных. Они скорее даже дружили. Сорокалетний Шурик приходился ей дядей по материнской линии. Отсидев за изнасилование, он появился в доме, когда Есении исполнилось восемнадцать. Ох, и шуму наделал его приход! В семьях с девицами на выданье проводились нравоучительные беседы, опасайтесь, мол, того бородатого, а иначе... Иначе не произошло. Поскольку Шурика обходила стороной вся улица, кроме собственной семьи. У цыган он так и остался любимым младшим сыном, братом, дядей.

Периодически, правда, буйство его характера проявлялось. Что особо нервировало соседей. Изрядно выпив и вооружившись огромным тесаком, Шурик по уже отработанному сценарию выгонял на улицу свою сожительницу. Так с истошными криками, будя соседей и не только, они бегали обычно часа три. Пока не привозили Есению. Странно, но увидев ее, он сразу успокаивался. Спустя год Шурик умер. Ввел наркотик в сонную артерию.

Есению на похороны не привезли. Ходил слух, что девчонка и вовсе умом тронулась. Однако на сорок дней она все-таки явилась и уже замужней. Мужа, белобрысого верзилу, обычного русского паренька, цыгане в дом не пустили. Не разрешалось ему входить к ним даже когда родилась Анюта, их маленькая дочка, копия отца. Молодой отец все также обреченно прохаживался вдоль дома, пока Есения с девочкой гостили у родственников.

А потом добропорядочный семьянин сел за кражу. Есению уговорили-таки отказаться от родства с этим, по словам родственников, чужим ей человеком. Вдобавок, кто-то рассказал цыганке о ее происхождении.

К тому времени не было уже ни старой цыганки, ни дружных братьев и сестер. От когда-то сплоченной семьи не осталось ничего. Есения ушла из дома. Удержать ее Люся не смогла—от нервных потрясений она сильно сдала и практически не вставала с постели. Ее красавец-муж не просыхал от пьянок. Сейчас они все также вместе. Все также живут надеждой, что рано или поздно, но их дочь вернется.

А Есения сошлась с кочевыми цыганами. В последний раз ее видели на блошином рынке: резала сумки у посетителей.

Вот и конец этой цыганской истории. На прощание Клавка поделилась, что детей рожать ни за что не будет. Мать перед смертью так наказала. Мол, висит над ними страшный рок и не оставит он в живых ни одного из этого цыганского рода. За какой-такой грех это наказание — ни Клавке, ни ее родным узнать так и не удалось.

Елена ГРИГОРЬЕВА