Еженедельный номер

Возвращение улыбки

Уникальную методику лечения посттравматических расстройств (в том числе «афганского» и «чеченского» синдрома) используют специалисты энгельсского центра практической психологии образования. Три года назад в Москве они прошли тренинг международного центра психосоциальной травмы университета Миссури США. Его психологи уже 40 лет работают с ветеранами войны во Вьетнаме, Боснии, жертвами экологических и техногенных катастроф. По возвращении из столицы саратовцы приступили к реабилитации пациентов дома отдыха «Ударник»—участников Великой Отечественной войны, конфликтов в Афганистане, Чечне и беженцев. Об этом «СВ» рассказал психолог энгельсского центра Илья Штейнберг:

—Посттравматическое расстройство —это, в общем-то, нормальная реакция организма на ненормальные обстоятельства. Никто из тех, кто побывал на войне, не возвращается прежним. Пациентам мы предлагаем тест с вопросами: испытываете ли вы постоянное чувство стыда, вины, страха, гнева, мучают ли вас навязчивые сны, бывают ли провалы в памяти и т.д. Страдающие расстройством люди иногда ведут себя неадекватно, как если бы находились в боевой обстановке. Один из пациентов сидел передо мной на стуле, мы беседовали. Когда я опустил глаза, чтобы кое-что записать, на верхнем этаже заработал пылесос. Когда я поднял глаза, пациента уже не было. Он грамотно залег у стены, прикрыв голову руками. Звук пылесоса был отдаленно похож на рев реактивного снаряда. И у бойца сработал рефлекс. Молодые ветераны прыгают в кусты, услышав резкий выхлоп автомобиля. Однажды я увидел во дворе нескольких ребят, которые ходили кругами, низко опустив голову. Я спросил: «Что случилось? Почему такие понурые?» Оказалось, ребята довольно весело болтали, травили анекдоты, а на мой вопрос: «Зачем тогда носы в землю уткнули?» рассмеялись: «Растяжки смотрим».

Некоторые не теряют бдительность даже в состоянии гипноза. Был такой случай. Психолог внушил бывшим солдатам, что они—на пляже у моря, должны раздеться и плавать. Это прием релаксации. Все, значит, «плавают», а один так и сидит в форме. Врач его спрашивает: «Ты почему не раздеваешься?»—а парень отвечает: «Мне комбат не велел».

Первый признак выздоровления—возвращение улыбки. Причем посттравматический синдром—штука заразная. Пообщавшись с бойцами, я сам теперь сажусь в помещении так, чтобы видеть дверь и окно. Зачем мне это надо, я не знаю. Но иначе чувствую себя дискомфортно.

—Я так не думаю. Расстройство возникает чаще всего у тех, чья травма не проработана. То есть если в течение семи-восьми часов после боя, бомбежки или другого болезненного события человеку было некому выговориться. Беда, что в нашем обществе только физические увечья считаются значительными. Тут и госпиталь, и льготы. А если у человека «контузия души»—это его личная проблема. Вокруг отмахиваются: подожди, само пройдет. А то, что время лечит,—полная чушь.

—Начинаем с разговора. Это болезненно. Ведь мы заставляем человека пережить все заново, картинка за картинкой все, что стоит перед ним в кошмарных снах. Чаще всего те, кто реально участвовал в боях, не хотят об этом рассказывать. Они боятся быть непонятыми. «Вас там не было»,—железный аргумент. Надо убедить пациента, что ты знаешь о происходящем на войне. Что хирургу, вырезающему аппендицит, вовсе не обязательно самому страдать этим заболеванием.

—Через мои руки прошли несколько сотен ветеранов—Великой Отечественной, Афганистана и Чечни. Боевой опыт у них, вроде, одинаковый: гибель товарищей, раны и т.д. Но участники ВОВ переживали все это гораздо проще. Они были победителями. Героями. Общество носило их на руках. Им предоставили льготы—а это вопрос не только материальный. Это знак уважения от государства. С «афганцев» уже начинается понятие «синдрома». Но все-таки у них еще был почетный статус воина-интернационалиста. Взять хотя бы отношение к ним девушек: берет, камуфляж, грудь в орденах—«кричали барышни ура! и в воздух чепчики бросали».

Афганцы говорили: «Кто не был на этой войне, пусть не завидует. А кто был, пусть гордится». «Чеченцы» уже так не говорят. Это первое поколение детей невоевавших отцов. Раньше в России на каждое поколение была своя война. Мальчики могли опереться на опыт родителей: «Дед выжил, отец выжил, и я смогу». Солдаты 1990-х лишены этой базы. Как относились в России к участникам первой чеченской? «Что он вообще там делал? Бил беззащитных чеченцев? Воевал за «отмывание» чьих-то денег? Ему просто не повезло в жизни». Нынешняя война в психологическом смысле воспринимается несколько по-другому. Чечня сама напала на Дагестан, произошли теракты. И в словах мальчишек чаще звучит фраза: «Я—защитник». Само общество стало относиться к ним более позитивно.

Как признаются бойцы, на войне видишь вещи такими, какие они есть. Там очень понятные отношения: здесь—друзья, там—враги. Жизнь солдата, как ни странно, удивительно наполнена смыслом. Плюс уровень адреналина. Все чувства обострены. А мысль одна—выспаться.

Здесь все не так. Любой сопляк может указать ему, боевому офицеру, который все прошел и видел, его место. Потому что у сопляка много денег или связей. И солдат начинает воевать с системой. А этого допускать нельзя. Мне нужно, чтобы он понял смысл своего поведения, понял, что становится причиной его действий. Тогда появляется шанс их не повторить.

—Больше всего проблем возникает с девушками. С их стороны сначала жадное любопытство с выпытыванием деталей, а потом страх и разрыв отношений. Девушка боится, и ее можно понять: «Мало ли чего от него ожидать? Он же убивал!» Поэтому я советую ребятам особо ничего не рассказывать: писарем, мол, в штабе отсиделся.

Родителям не нужно «тормошить» сына. Относитесь спокойно к его поведению. Но если странное состояние затянется дольше восьми месяцев, пора обращаться к специалистам.

Водка—баня—девочки—это, конечно, испытанные народные средства. Но проблему с их помощью не решить. Часто расстройство появляется на почве чувства вины: почему я выжил, а они погибли, я чего-то не сделал и т.д. Особенно сложно с теми, кто участвовал в «зачистках». Ко мне обратился кадровый офицер—вертолетчик, настоящий профи. Результат своей «работы» он обычно не видел с высоты. Но однажды машина прошла слишком низко. До демобилизации он не вспоминал об этом. А через 1,5 года его начали преследовать кошмары. Он боялся заснуть. Пил. Попал ко мне в очень тяжелом состоянии. Я дал ему лист бумаги и попросил написать, на сколько процентов именно он виновен в гибели тех людей. Он написал —98 процентов. Тогда я спросил: «А насколько виноваты политики, развязавшие войну? А командир, отдавший приказ о бомбежке? А твой напарник? А боевики, ранее сбившие российский вертолет, из-за чего все и началось?» Вину каждого мы посчитали в процентах. И получилось всего 670 процентов. Тогда я сказал: «Твоей вины здесь всего 98 процентов, и не больше. А вот с имеющимися придется жить и искупать вину, как можешь». После этого офицер впервые заснул без снотворного.

—Почти никак. Есть «Ударник», госпиталь ветеранов всех войн и при нем реабилитационный центр. Но не хватает ни мест, ни денег, ни специалистов. Опыт можно перенять у Ростовской области. Каждого демобилизованного в военкомате там ожидает психолог с тестом. Если тест показывает наличие расстройства, солдата сразу же направляют в специализированный центр. Бесплатно.

—У нас таких исследований нет. Но американская статистика говорит: среди молодых людей, воевавших во Вьетнаме, число преступников, наркоманов и самоубийц было в десятки (!) раз больше, чем среди их гражданских ровесников. Отслуживших срочников охотно берут в охранные агентства. Но я бы посоветовал им по крайней мере первое время держаться подальше от оружия.

Беседовала Надежда АНДРЕЕВА