На эту женщину я обратила внимание еще несколько лет назад, она часто попадалась мне навстречу и в Липках, и на пешеходной зоне. Всегда в инвалидной коляске, с сопровождающим за спиной. Несколько раз мы встречались с ней взглядами, и однажды я с ней поздоровалась.

Ну а потом мы познакомились, и она даже стала иногда мне позванивать. Скажу сразу, что меня в ней поразило: сила ее духа.

Вера Ивановна Платонова (фамилия изменена по причинам, о которых читателю станет ясно позже) когда-то, еще до Великой Отечественной войны, была маленькой и очень красивой девочкой. Фотография кудрявой двухлетней малышки висит на стене в ее большой квартире, заставленной шкафами, забитыми книгами. Фотографию повесили мама с папой, они очень любили свою дочурку, и чем сильнее прогрессировала ее болезнь, тем больше они ее любили. Потом они стали любить ее безмерно, и врачи сказали, что все, надежды нет, и Верочка не выздоровеет никогда: слишком запущена была болезнь.

Слишком запущена. Потому что слишком поздно врачи поставили правильный диагноз.

Когда маленькая Вера заболела, родители, разумеется, сразу же кинулись к врачам. Год в стране шел 1937, и весь страх, окутавший людей, для Вериных папы с мамой сосредоточился только на одном: их маленьком страдающем ребенке. Родителей Веры, преподавателей вуза, судьба уберегла. А вот их дочку—нет. Сначала врачи вообще никак не могли определиться с диагнозом, потом один из них сказал так: это костный туберкулез, езжайте в Крым. Съездили. Облегчения никакого не наступило. Последующие зиму, лето и еще зиму провели в Саратове, а потом мама опять повезла Веру в Крым. И там Вере вдруг поставили другой диагноз: полиартрит. Безнадежно запущенный. Было начало лета 1941 года. В Саратов мама с дочкой вернулись в день объявления войны.

Осенью Верин папа ушел на фронт. Вера осталась с мамой. Она уже не могла ходить, ручки и ножки у нее скрючились и очень болели. Перед уходом на фронт папа смастерил дочке коляску—такой деревянный ящик на колесиках, и в этой коляске мама стала вывозить Веру на улицу. Но это летом, а зимой Вера все время была дома, и целыми днями, а то и ночами—одна. Ведь шла война, и Верина мама работала, как и все, в режиме военного времени. Вера научилась в этой самодельной коляске передвигаться по комнате, отталкиваясь руками от пола. Жили они тогда в большой комнате одной коммунальной квартиры в районе площади, которая сейчас называется Театральная.

Так шло время, и война наконец закончилась. Папа с фронта вернулся живым. Однажды открылась дверь, и Вера увидела, что на пороге стоит он, ее отец. Она заплакала, и потеряла сознание. А потом с работы вернулась мама, и они втроем зажили мирной жизнью, от которой сильно отвыкли.

После войны Веру опять стали лечить. Возили в Москву, где отец выискивал лучших специалистов. Из каждой поездки в Москву родители старались устроить для дочки праздник. Отец водил ее в Большой театр. Нет, не водил, носил на руках, вносил ее в партер и усаживал к себе на колени. Водил в музей и обходил с нею все залы, часами мог ходить, держа дочку на руках, не уставая. Ну, а врачи-специалисты ничего утешительного не говорили. Вот только родители никак не могли смириться с тем, что их дочке всю жизнь придется провести в инвалидной коляске. Больше всего их страшило, что будет с их девочкой, когда она останется одна, без них. И старались научить ее тому, что умеют делать здоровые люди.

Заочно Вера закончила среднюю школу и поступила в педагогический институт. Заочно закончила институт и получила диплом преподавателя английского языка. А родители старели, они стали чаще болеть, особенно папа. Жили они уже давно не в коммуналке, а в замечательной квартире на первом этаже, и было у них три больших комнаты. Родители очень старались, чтобы в квартире было красиво, покупали удобную мебель и дорогие вещи, а еще они копили деньги и складывали их на сберкнижку—они ведь так беспокоились о том, что будет с их девочкой, когда она останется одна, и заранее старались обеспечить ее всем необходимым.

Потом папа умер, и Вера с мамой остались вдвоем. Через несколько лет тяжело заболела мама. Она лежала на постели и не вставала, и разум у нее постепенно угасал. Однажды Вера подъехала в своем инвалидном кресле к маминой постели, и увидела, что мама мертвая. Что было дальше, она плохо помнит. Были соседи, какие-то другие люди, маму положили в гроб и увезли на кладбище. Вера осталась одна.

Первое время она целыми днями бесцельно переезжала в своем кресле из комнаты в комнату. Не хотелось жить, тоска была такая страшная, что казалась черным чудовищем, которое хочет ее разорвать. А потом сквозь тоску стал, как наяву, прорываться голос отца. Он ведь всегда учил ее, что жить надо при любых обстоятельствах, как бы не было тяжело, больно, страшно. Он ведь готовил ее к тому времени, когда она останется одна, когда отец с матерью уйдут, и ей надо будет рассчитывать только на себя.

Отец оказался хорошим учителем: Вера решила, что ей пора начинать работать. Зря, что ли, она заканчивала педагогический институт? Телефон под рукой у нее был. Словом, на работу она устроиться смогла, причем по специальности—учителем английского языка. Только уроки она вела не в школе, а дома. Уроки были типа факультативных занятий, ученики приходили к ней домой, и Вера, то есть учительница Вера Ивановна, стала думать, что ее жизнь проходит не зря.

Так длилось несколько лет, и нагрянули 90-е годы. В 93-м выяснилось, что от сбережений, которые папа делал для своей дочки, ничего не осталось. Прекратила существование и домашняя школа Веры Ивановны. Пенсии хватало на несколько походов в магазин, и соцработник, помогавший Вере Ивановне, в общем-то хорошая и оптимистически настроенная женщина, все чаще стала жаловаться, что денег катастрофически не хватает ни на что. Так появилось объявление в газете, что Вера Ивановна пускает квартирантку в трехкомнатную квартиру, где живет только она одна, инвалид с детства.

Это был очень опрометчивый шаг, едва не стоивший ей жизни. Из многих претендентов, откликнувшихся на объявление, одну женщину она выбрала. Сначала все было хорошо, та за ней ухаживала, вечерами они сидели перед телевизором, разговаривали—о жизни, обо всем. А потом квартирантка стала вести другие разговоры—о прописке и праве наследования квартиры. Вера Ивановна объясняла ей, что умирать пока не собирается, и что родители ее всегда хотели, чтобы она жила долго и после их смерти. Однажды ночью Вера Ивановна проснулась от того, что ей нечем дышать—у нее на лице лежала подушка. Подушку она в ужасе сбросила, и до утра не сомкнула глаз, прислушиваясь к каждому шороху, а утром сказала квартирантке, чтобы она немедленно уходила. Что случилось ночью, выяснять не стала, успокаивая себя тем, что вдруг ей этот кошмар только привидился?

Через некоторое время в ее жизни появилась студентка Нэля, и она привязалась к ней как к дочери. Особенно у нее замирало сердце, когда любимая Нэлечка к ней обращалась «мама Вера», и Вере Ивановне казалось, что девушка ее тоже любит. А потом произошло то же самое—требование прописки и права наследования квартиры. Нэлечка вдруг стала злая и абсолютно нетерпимая к Вере Ивановне: кричала на нее и несколько раз ударила. Мамой больше не называла. Вера Ивановна плакала, потому что все понимала: дорогой Нэлечке просто нужна большая квартира. Это было нестерпимо. Особенно больно было, когда они расстались; больно было долго—проходил месяц за месяцем, а Вера Ивановна все никак не могла забыть девушку, которую полюбила, как дочку. И, похоже, так и не забыла.