Еженедельный номер

Легенда о нарайяме по-русски

Японский фильм о том, как мать, не захотев быть обузой сыну, ушла на гору смерти, когда-то потряс нашего зрителя. Но, оказывается, и российские старики сдают себя в дом престарелых по той же причине.

В Энгельсском доме престарелых живут, вернее доживают, последние годы жизни, триста двадцать стариков и старушек. Летом они почти все дни проводят во дворе. За исключением, конечно, лежачих — парализованных. Мужчины от нечего делать собираются в группы и говорят о всяких суетных вещах: о жизни заведения, его быте, стычках с соседями по комнатам и персоналом учреждения. О прошлом вспоминают редко. Многие из них втихую пьют. Особенно сильно старики напиваются в дни пенсии. И почти все матерятся. Женская половина, пытаясь вдохнуть в казенные стены дух домашнего очага, наводит в комнатах чистоту и уют. Кто-то стирает белье, кто-то на веранде греется на теплом августовском солнышке.

Зданию дома престарелых без малого тридцать лет. Деревянные половицы его напоминают палубу какого-нибудь парусного корабля, пропахшего морской солью и ветрами. Ежедневное хождение по ним сотен старых больных ног сделали свое дело. Скрипучие и потертые, они давно превратились в символ брошенности и ненужности. Стены пропитались запахом столовских щей. В помещении чистенько и по-сиротски скромно.

Здесь ежегодно умирает девяносто стариков. Главным образом от сердечно-сосудистой недостаточности. Их койко-места пустуют недолго. Вскорости они обживаются новыми постояльцами. Есть свои старожилы и долгожители. Александру Евстафьевичу Подмареву, например, пятого августа исполнилось сто четыре года. Двенадцать лет из них он живет в доме престарелых. Поздравить самого долгоживущего жителя области с именинами приезжал министр социальной защиты и труда и даже подарил ему приемник. Сотрудники учреждения говорят: еще недавно Александр Евстафьевич в столовую сам ходил. Сейчас, в основном, в инвалидном кресле спиной к народу дни напролет сидит. Общаться с миром наотрез отказывается. «Надоели вы все!» — кричал он мне. А еще он товарищу Чапаеву в гражданскую кашу варил! У Александра Евстафьевича неожиданно породистая, утонченная внешность—тонкие черты лица, длинные пальцы. Словно перед тобой незаконнорожденный отпрыск какой-нибудь титулованной фамилии.

В доме престарелых Марья Тимофеевна Жирнова живет уже двадцать пять лет; Александра Галягина — пятнадцать, Анна Васильева Конакова — семнадцать. Еще на небольшую колонию пожилых людей приходится восемь человек бывших заключенных. Их здесь называют бузотерами, от слова —«буза» или «бузить». Соцработники считают, что они привносят в быт дома негативную струю. Вообще внутри коллектива их подопечных озлобленности и нетерпимости хватает. Случаются и хулиганства, и драки. Оскорбления несутся и в адрес медработников. Тогда на помощь приходят сотрудники близлежащего отделения милиции, вызываются для успокоения дебоширов. А бывает — и свадьбы играются. Конечно, без привычных праздничных застолий. Просто в комнату к старушке переезжает старичок.

На триста двадцать одиноких пожилых людей приходится около ста сотрудников дома престарелых. Работа в социальной сфере всегда была одна из самых малооплачиваемых. Средняя зарплата — двести семьдесят рублей. Правда, люди за свои рабочие места держутся. Текучка кадров наблюдается в основном среди санитарок да слесарей. Проблема с нехваткой младшего персонала решилась следующим способом: двенадцать женщин с легкой степенью олигофрении постоянно трудятся в этой должности. И последнее, Энгельсский дом престарелых, подобно своим собратьям, существует на семьдесят пять процентов пенсионных денег его пожилых обитателей; небольшие средства, получаемые из министерства соцзащиты, и отчислений организаций, у которых долги по налогам.

Муза Владиславовна—одна из трехсот двадцати жильцов дома престарелых. Тихим, вкрадчивым голосом она поведала о прожитом и пережитом. В ее личном, как мне показалось, все коллективное прошлое нашей страны. Муза Владиславовна живет одна в небольшой комнате и, как сказала мне, старается общаться со всеми соседями, хотя близких друзей у нее нет. Потому что по натуре она одиночка.

—В четырнадцать лет с семьей старшей сестры переехала в Казань. Устроилась на работу рассыльной, поступила в вечернюю школу. Сестра же хотела, чтобы ухаживала за ее детьми, перестала пускать меня на порог дома. Женщина, к которой я как-то зашла погреться, помогла устроиться ученицей бухгалтера. Так попала в Казанскую психиатрическую тюремную больницу МВД СССР. В сорок четвертом году получить триста десять рублей и девяносто хлебной надбавки — огромное счастье. В этой самой больнице принудительно лечили очень известных людей. Я познакомилась с Ильей Константиновичем Лурье, знаменитым физиком-математиком. Ему приходили переводы из многих стран, где он когда-то читал лекции. Я их ему приносила. Очень перед ним робела. Это был красивый высокий старик, типичный ученый. Помню, зашла к пациентам в комнату, всю залитую солнечным светом. Стекла на окнах толстенные. Люди все в синих халатах. Много их было там. Нам, вольнонаемным, не разрешалось с ними разговаривать, а я обратилась к Илье Константиновичу по имени. Он очень удивился, закричал: «Тут же нас много! Всех не запомнить. У вас, дитя мое, феноменальная память!» Гордый человек был, ничего ни у кого не просил. Находились в больнице Рафалович, театральный инсценировщик «Тихого Дона»; киноактриса, не помню фамилии. По-моему, сидел кто-то и из семейства музыкантов Коганов. Дипломатов много было. Алексей Алексеевич в Лондоне в посольстве работал, кажется, по электрофикации. Герт, переводчица из финского посольства в Москве. Муж ей каждый месяц присылал деньги — триста рублей. В карточке для письма всегда стояло четыре слова: «Помним, любим. Лев и Вова». Спустя некоторое время ее отправили в Москву. Как сейчас вижу: огромный вестибюль, зеркало. Она стоит в какой-то необыкновенной шляпке, красивом пальто и губами мне шепчет: «В Бутырку». А я уже знала, какая это страшная тюрьма. Там ведь знаменитая ромадановская дыба, Алексей Алексеевич рассказывал. Ложился человек лицом вниз, ноги и руки ему связывали вместе и поднимали. Он сразу терял сознание. Алексей Алексеевич считал: ее при тогдашних допросах использовали. Еще говорил, что если и за ним придут, он порежет себе вены. Иногда случалось, кого-то из пациентов освобождали, но было это крайне редко. На моей памяти —таких счастливчиков единицы. Помню только очень нервную женщину-архитектора...

—Потом Саратов. Три года в Сарстрое—бухгалтером. Здесь познакомилась с мужем. Сын у нас с ним родился, благодаря которому я сейчас попала в дом престарелых. Впрочем, как и все здесь (тихо добавила Муза Владиславовна). А однажды, в одночасье села в поезд и уехала на БАМ. Сошла в Тайшете и дальше — в тайгу. Люди, надо сказать, в Сибири замечательные — проще, открытее. Как-то меня вызвали в партком и сказали, что кандидатура моя предлагается на должность секретаря комсомольской организации. Я знала: его обязанность — ездить по колониям заключенных (а там были только они) и следить, чтобы вольные не сожительствовали с зэками. Через три дня взяла, да и уехала в Ангарск, куда к тому времени перебрался муж. Он писал по одиннадцать писем на неделе — просил вернуться. Десять лет прожили в Сибири, добрались до Монголии. Жилось нам замечательно, отношения в семье наладились. Но пришло время, и строительство стало сворачиваться. Мы переехали на Украину в Мариуполь. Национализм был и тогда, местные называли нас кацапами. Не смогла долго там жить. Через какое-то время вернулись в Саратов. Правда, мы еще разок на специальном поезде уезжали на восстановление Ташкента после землетрясения. Муж незадолго до смерти как-то сказал: «И все-таки ты меня человеком сделала. Без тебя я бы сейчас сидел в каком-то затхлом бараке и писал-писал дебиты-кредиты». Хорошим экономистом стал.

Она перевела дух.

— Я не знаю, что есть счастье, потому что не знаю, что такое любовь. Никогда не влюблялась, никогда ни с кем не встречалась. Дети? Они выжимают родителей из своих домов. Скажу вам вот что: сын, принявший от матери такую жертву, уже не сын и не человек. Молодые люди должны самостоятельно становиться на ноги и не должны выживать матерей. Сейчас анализирую, почему у нас отношения с сыном не сложились, и поняла: он черной завистью завидовал всему, что я в жизни делала, хотел бы быть таким же, да не вышло. Навещать меня не приходит. Я поклялась: порог дома престарелых перешагну и его забуду. Решение поселиться здесь — сугубо мое, личное. В Энгельсском — замечательный директор Валентина Михайловна. Еда? Какое сегодня на дворе время, такая и еда. Хотя многие наши жалуются. Я же по натуре аскет, довольствуюсь малым. В магазины не хожу. Взяла за правило — ни у кого ничего не просить, как когда-то Лурье. Зато стараюсь помогать другим, более беспомощным. Общественную работу веду, книги читаю (на столе Музы Владиславовны лежала «Аги Йога»). Семейные фотокарточки порвала, потому что считаю — прошлая жизнь закончилась за стенами этого дома. Вспоминать о ней незачем. Знаете, в следующей жизни — обязательно состоюсь как человек, личность. Буду, наконец, тем, кем задумана Создателем. С позиции своего сегодняшнего опыта отрицаю любое замужество и материнство.

Страшные слова.

Ева Юсупова