Ежедневный номер

«Моя любовь коронует прекраснейших из преступников»

Жана Жене в России знают по «Служанкам» в постановке режиссера Романа Виктюка. Этот спектакль уже несколько раз был в Саратове—его привозили столичные антрепризы. Яркий, таинственный, исследующий укромные уголки психики и пола, он стал культовым—предметом дискуссий и подражаний. Для саратовского театра известный переводчик Маша Зонина специально подготовила другую пьесу Жана Жене «Сплендидс». Она впервые поставлена в России.

В переводе название пьесы звучит как «великолепный, лучший». Это символичное название. Впрочем, спектакль изобилует символами.

В основе—история гангстерской банды. Драматург выбрал для пьесы эпизод, когда бандиты, находясь в здании шикарного отеля, убив заложницу, готовятся к последней атаке полицейских. Действие охватывает считанные часы, скорее даже минуты. Напряженная атмосфера скорого, неизбежного конца удручающе действует на героев. Происходит переоценка ценностей, надежду на спасение и отчаянные шаги вырваться из осады сменяют конвульсии, мало напоминающие разумные действия. Так банда меняет главаря, вместо убитой женщины на требования полиции решают предъявить одного из гангстеров, одетого в женское платье, большинство проникается доверием к перебежчику—полицейскому, оставшемуся с бандитами... В результате кто-то пытается покончить самоубийством, кто-то сходит с ума, кто-то принимает смерть как заслуженную награду, кто-то умирает, отчаянно сопротивляясь, кто-то сдается...

Зачем? Вот вопрос, который возникает сразу же после окончания просмотра. Ясно, что сам Жан Жене, чья судьба была напрямую связана с преступным миром (он до какой-то степени считается его певцом и апологетом), таким вопросом не задавался—это его стезя. Но мы должны отдавать себе отчет, какова культурная или интеллектуальная миссия у этого произведения искусства. Чему она научит, чем поразит, от чего отвратит... Очень сложно ответить.

Сам Жан Жене писал в романе «Дневник вора»: «Преступление долго колеблется, прежде чем выбрать себе безупречное орудие... Чтобы придать этим орудиям законченный вид, требовалось стечение бесчисленных совпадений: красота их лиц, изящество и сила их тел должны были сочетаться с преступными наклонностями, обстоятельствами, которые делают человека преступником, силой духа, способного смириться с подобной участью, наконец наказанием с присущей ему суровостью, которая позволяет преступнику засиять, и прежде всего с наличием темных царств. Если герой сражается с мраком и побеждает его, пусть он продолжает ходить в лохмотьях. То же сомнение, то же счастливое стечение обстоятельств необходимы для появления безупречного полицейского. Я дарю свою нежность и тем, и другим...» Прости, читатель, за пространную цитату. Она как бы все ставит на место в этом театральном каламбуре. Теперь понятно, что Жан Жене видит в преступниках только романтическое начало, оправдывая его чуть наивно. Что это за борьба с мраком? Герои «Сплендидс» выполняют довольно скользкую миссию—они отбирают у богатых нажитое. Маленькая издержка: цель у них—собственное обогащение, а не раздача бедным отнятых материальных ценностей. Но это уже условность. Есть еще «нежность», которую драматург и писатель дарит и преступникам, и полицейским. Тут шифр несложный—специфика, нескрываемая сексуальная ориентация, классика не может не сказаться на драматическом действии.

Создатели спектакля (постановка—Антона Кузнецова, сценография—Элиз Капдена, Франция, художник по свету — Дмитрий Крылов, музыкальное оформление — Жана Паскаля Ламана, Франция, хореография — Алексея Зыкова) чуть переоценили возможности пьесы. Она давала материал для некоего этюда, а никак не для законченного полотна. Оттого и артисты выглядят, на мой взгляд, чуть растерянными. Согласитесь, когда на сцене восемь человек, говоря языком кино, крупным планом и всего полтора часа сценического действия на полное раскрытие темы—трудно совладать с сомнениями, а возможно ли вообще такое.

Антон Кузнецов, как всегда, в своих постановках в рамках французских сезонов предпочитает подиум и экран. Это, собственно, и все убранство сцены, не считая люстры, которая в разные моменты спектакля выполняет то роль вешалки для одежды, то стола для совещания, то осветительного прибора. Вокруг нее, как формального центра, происходит действие. Люстра делит пространство сцены надвое. Пространственная симметрия усиливает ощущение незавершенности сюжета, недосказанности...

В главных ролях—премьеры театра. Центр драматического напряжения держится на двух персонажах — Жане (С.Сосновский, Е.Виноградов—автор этих строк видел игру Е.Виноградова) и Ритоне (Игорь Баголей). Прежний главарь и вновь избранный—как причина и следствие большой неудачи. Первый вовлек всю банду в заведомо провальную авантюру, второй не может найти правильного выхода из сложившейся ситуации. В конце концов общий план действий разрушается, каждый выкручивается как может... Наиболее полно раскрываются два образа—Браво в исполнении Алексея Зыкова (возвращение на драматическую стезю нынешнего хореографа театра) и Пьеро—работа Дмитрия Смирнова. Алексею Зыкову выпало сложное испытание. Он играет самого обожаемого Жаном Жене героя... Собственно, его присутствие в пьесе вносит оттенок пикантности в довольно суровый строй пьесы (одного огнестрельного оружия—арсенал!). Поскольку драматург сам был в юности в маске Браво, он наделяет героя ангельской внешностью и жестокостью. Именно он убивает заложницу, определяя тем самым судьбу всей банды. Браво влюблен сразу в нескольких гангстеров, поэтому ему не страшна смерть — ведь и гибель любимых неизбежна. Он вальсирует, диссонируя с общим настроем паники и обреченности.

Смирнов показывает сложнейший психологический этюд: он отказывается от собственного «я», как бы перевоплощаясь в собственного, только что убитого брата. Его игра с зеркальцем—трагична и очень ярко исполнена.

Особая нагрузка выпала на долю Константина Милованова в роли полицейского. По сути, «двойного агента». Оставшись с гангстерами, он призывает их к активным действиям, к сопротивлению. Это имеет вид провокации и подтверждается, когда, поняв, что гибель неизбежна, полицейский собирается ретироваться—ведь о его предательстве никто, кроме бандитов, не знает, а их непременно всех убьют... «Это сладкое слово «предательство»,—говорит один из персонажей. Тема предательства тщательнейшим образом исследуется Жаном Жене, причем в его интерпретации предательство «идейное» и любовное почти всегда совпадают—это высшая точка наслаждения.

Итак, спектакль о сильных, красивых, жестоких мужчинах. Попытка исполнить драматический гимн мужественности, взяв это качество в чистом виде,— герои в шикарном отеле, в прекрасной физической форме, в отлично сидящих фраках, с мощным оружием в руках... Взрывы эмоций, уверенных жестов и взвешенных решений. Смерть всем к лицу... Увы, это немножко ретро: такую концентрацию мужественности сегодня вряд ли можно обнаружить. Но Жене—это романтик, не будем забывать. Поэтому, возвращаясь к вопросу—зачем?—попробуем все же ответить на это более определенно: спектакль возвращает симпатии к тем, кто бросает вызов судьбе, кто рассчитывает на выигрыш, но, проиграв, ни в чем не кается. И при этом не забывает про хорошие манеры, умение носить фрачную пару. Секрет присутствия этой столь изысканной одежды на героях вот в чем. Жене утверждает, что гангстер и актер близки по духу. И тот, и другой—на всеобщем обозрении, в центре внимания, на них сосредоточены мысли и взгляды. Они оба должны соответствовать некоему представлению, которое складывается у толпы. И тот, и другой не может уронить свое достоинство ни при каких обстоятельствах... И актер, и гангстер всегда чуть преувеличивают собственную значимость. Но им прощается это за хорошую игру в одном случае, и за своевременную гибель—в другом.

Владимир Акишин