Ежедневный номер
«...Пусть поищут такого в других нациях со свечой!»
В семье Подгайновых было шестеро детей. Отец умер рано, попробуй-ка, мать, прокормить такую ораву! Четырнадцатилетней Нине всеми правдами и неправдами удалось устроиться на элеватор ученицей лаборантки. Без отрыва от производства училась на медсестру. Ведь война началась! Уже в ноябре 1941 года привезли в Баланду (ныне город Калининск) израненного брата Николая.
—Ну что, Андреич,—спрашивали его односельчане за чаркой,—может немец тягаться с русскими?
—Не-а,—отводил рукой опасения крестьян брат.—Кишка у него тонка. Дадим по заднице, да еще как! Вон сто лет назад жил один адмирал в Севастополе, говорят, его слова висят: «Преклоняюсь перед мужеством русских солдат, пусть поищут такого в других нациях со свечой!» Вот так-то. Солдат даже не болеет на фронте, мне сестра вон не верит. У него, может, язва желудка или еще что, а он ни хрена не чувствует... Не, не бойтесь, мужики. И не таким ломали хребты.
Нина слушала, слушала такие разговоры и в 16 лет заявила:
—Иду на фронт добровольцем!
Мать запричитала. Командир формировавшейся в селе дивизии Попов посмотрел на тоненькую, будто хворостинка, девушку как-то по-отцовски. Хотел что-то сказать, но лишь утвердительно кивнул, возвращая Нине медицинскую карточку.
Дивизию подняли по тревоге. Провожающих не было, да и быть не могло. И все-таки упреки в адрес друзей накатывались один за другим, как волны. «Пусть остаются!—Нина растирала кулачком слезы по щеке.—А я сюда, может, никогда, никогда не вернусь... А если вернусь, то смертельно раненая...» И вот тогда-то вся школа, вся Баланда выйдет провожать ее в последний путь. И умирать будет сладко, потому что тогда, наконец, оставшиеся в живых почувствуют перед ней настоящую вину...
—Чего ревешь?!—вернул ее на грешную землю окрик врача-майора.—Понабирали детей, понимаешь...
Эшелон двигался на запад без остановок. В одной половине открытого, «телячьего», вагона—бойцы, в другой—медсестры. Захотела в туалет—отодвигай в середине стену и крепче держись за руки подруг. Стыдище... А нюхавшая порох врач-майор, с небоязнью в глазах, свободно говорила те запретные, мучительные девичьему сердцу слова, от которых бросало в жар.
Но пора было привыкать к переменам обстановки, к новым людям. Вчерашние дети взрослели на глазах.
Наконец прибыли к месту назначения. Только выгрузились—и снова в поход. В брянском направлении. С полной выкладкой. А за ней, за выкладкой этой, и саму Нину не видать. Идут по российской глубинке пехом. Сто километров, двести... Четыреста...
—А я еще кровь сдала для раненых,—вспоминает Нина Андреевна.—Совсем ослабла. Меня два бойца под руки ведут, а я сплю на ходу. Вот так, на мужских руках, «отдыхали» и остальные сестры медсанбата. Зато потом, в бою, мы поменялись ролями...
...Ущелье перегородило фашистам путь на Москву. На другой стороне закрепились наши. «Рус!—кричала перекормленная немчура.—Слушай сюда...»
И, приставляя жирные задницы к микрофону, ржали: «Это не все, рус, сейчас еще будет!»
И тут грохнул оглушительный взрыв. На глазах у Нины ползущая впереди пара бойцов исчезла, а ее саму свалила с ног взрывная волна.
—Сестра...—кто-то прохрипел совсем рядом.
Лицо раненого солдата посерело, покрылось крупными каплями. Нина увидела перед собой на земле оторванную кисть руки, грязные пальцы были судорожно скрючены. А перевязать страшную рану нечем. Индивидуальный пакет помещался в нагрудном кармане гимнастерки, пришлось рвать маскхалат, недобрым словом поминая тыловых «крыс», не обеспечивших передовую перевязочным материалом.
—Потерпи, браток, потерпи,—Нина взвалила солдата на спину и поползла. Автоматные очереди то и дело взбивали землю совсем рядом, но девушке запомнилось лишь то, что солдат не выпускал из целой руки винтовку. Нина улавливала дрожь и гул в земле, слышала гортанные крики немцев, но ее все это мало интересовало: она должна была доставить бойца к повозке для раненых и вернуться назад как можно быстрее. Она с удивлением прислушивалась к себе, готова была задохнуться от гнева: «Не пройдете, сволочи!» Оглядывась на волочившуюся по земле винтовку, она, быть может, только в этот момент и осознала, что против разгоревшегося ненавистью сердца народа не может устоять никакая сила, здесь бессильны самолеты и танки, и даже сама смерть...
Частая возня с беспомощными мужскими телами сделала Нину суше, жестче и сдержаннее. Для нее это была очень опасная ежесуточная работа. Но это была та необходимая и единственно важная работа, которая помогла ей подчинить всю себя главному—борьбе с ненавистным врагом.
К одному она никак не могла привыкнуть, что человеческое тело можно пилить, кромсать, как угодно, оставляя от ног или рук безобразные култышки. И часто бессильно плакала где-нибудь в уголке, убежав подальше от людских глаз...
Ее любили врачи и раненые. «Сестра-а!»—до сих пор зовут ее во сне их голоса. И она спешит к ним. Иной раз проснется, а на щеках—слезы.
Из личного состава той баландинской дивизии в живых остались лишь немногие. В 1943 году в московском госпитале Нину Андреевну списали подчистую. В Саратов приехала на костылях—и сразу взяла в осаду облвоенкомат: «Отстану, если пошлете на фронт!» Добилась-таки. Отправили опять на фронт.
Нынче, бывает, услышит она где-нибудь в поликлинике, в Сбербанке: «Так мы и поверили тебе, что ты фронтовичка!.. Кто воевал, тот давно в земле лежит. А вы все шастаете, разные льготы для себя выбиваете. Становись в очередь!»
И стоит Нина Андреевна, теперь уже Смирнова, в очереди. Она не пойдет жаловаться. Всегда почему-то совестно, и за свою же правду она не может постоять. Чем незаметнее она в человеческой массе—тем сильнее ощущает свою неразрывность с ней. И рада тому.
А вот недавно Нину Андреевну опять выделили из общей массы. В поселке Соколовом ее пригласили в гости пилоты-«афганцы» В. Лапин, П. Ивасюк, И. Халикназаров, А. Чесноков. Они всегда выберут времечко, чтобы навестить семьи погибших товарищей, ветеранов былой войны, встретиться на параде.
—Однажды в Кабуле,—вспоминает Чесноков,—мы вот так же собрались в ленинской комнате. Смотрели телевизор. До этого на вертолете доставляли бойцам на скалы продукты, боеприпасы. Чертовски устали, изнервничались под обстрелами. Отдыхаем, значит. Вдруг—сильнейший взрыв, грохот, и стало темно, как на том свете. Прямое попадание ракеты класса «Земля—земля»! Двенадцати пилотов как не было. И сорок шесть раненых... Тут «духи» и насели на нас. Один Бог знает, как мы сумели под огнем вынести с поля боя раненых и доставить их в санчасть.
—Подобная история была и у нас в Шиндаде,—рассказывает П. Ивасюк. —Мы только с разведполетов вернулись. Вылез из «вертушки»—ничего не понимаю: такая вроде погода, а тени раскачиваются. Потом дошло: да это же меня самого шатает из стороны в сторону!.. А тут приказ: сбили МИГ-23, срочный вылет... Подняли четыре борта. В горах, сами знаете, темнеет мгновенно. Поиск по радиокомпасу ничего не дает: горы прохождению сигнала мешают. Выше подняться опасно—собьют. Разделились на две пары. Ищем. Вдруг «мортирка»—сигнальная ракета. Товарищ пошел на посадку, считай, в темноте. Рассказывал потом, что зацепил камень колесом. Но сел под моим прикрытием. Так и спасли экипаж от «духов».
А война-то продолжается. И в Афганистане, и в Чечне гибнут мальчишки...
—Ощущение такое,—говорит Нина Андреевна,—будто ты в чем-то виновата перед ними. Перед их матерями, семьями...
И сама Нина Андреевна, и ее боевые товарищи накрепко привязаны к своему времени, к его тревогам видимыми и невидимыми связями. Беды и страдания огромной страны, ее упорное стремление прочно встать на ноги и не зависеть от чужих милостей, которые приходится слишком дорого оплачивать,—все это объединяет в одном стремлении множество самых разных людей—от ветерана войны и труда до призывника.
—Как живете-можете?—интересуется Нина Андреевна у молодого поколения.
—Как учили,—улыбаются в ответ.—А учили—правильно.
И эти знакомые словечки, и ощущение того, что ты, седая женщина, нужна этим ребятам, такие родные, обветренные лица пилотов и автомехаников,—все это было так славно, что, может, в эту минуту она и чувствовала себя по-настоящему счастливой...
Серафим ДОРОХОВ